16

27 февраля 1943 года - 616 день войны

 Президиум Верховного Совета СССР принял Указ «О предоставлении права награждения орденами и медалями СССР Командующим военными воздушными силами флотов, командирам авиабригад и авиаполков ВМФ». Награждение орденами и медалями СССР производилось от имени Президиума Верховного Совета СССР с последующим утверждением награждения Президиумом Верховного Совета СССР. [3; 345]

 Президиум Верховного Совета СССР принял Указ «Об учреждении маршальского знака отличия «Маршальская Звезда» маршала артиллерии, маршала авиации, маршала бронетанковых войск». [3; 345]

 Президиум Верховного Совета СССР принял Указ «О распространении Указа Президиума Верховного Совета СССР от 10 ноября 1942 г. на Военно-Морской Флот СССР». В соответствии с настоящим Указом командованию Военно-Морского Флота предоставлялось право награждения орденами и медалями СССР бойцов и командиров Военно-Морского Флота. Награждение производилось от имени Президиума Верховного Совета СССР с последующим утверждением Президиумом Верховного Совета СССР. [3; 345]

 СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли Постановление «Об организации Комитета содействия индивидуальному и коллективному огородничеству рабочих и служащих при ВЦСПС». [3; 346]

 По указанию Ставки Верховного Главнокомандования командующий войсками Юго-Западного фронта приказал войскам правого крыла отойти за р. Северный Донец и организовать прочную оборону по левому берегу реки. [3; 346]

 В районе г. Курск советские войска вели наступательные бои и заняли несколько населенных пунктов. [1; 207]

 Опубликовано сообщение о том, что состоялась конференция колхозниц Тамбовской области. На конференции сообщалось о возросшей роли женщин в сельском хозяйстве и в жизни села. Так, 7 тыс. девушек заменили мужчин на тракторах и комбайнах, 520 женщин стали во главе колхозов и сельсоветов, около 32 тыс. женщин возглавили бригады, звенья, животноводческие фермы. Конференция приняла решение провести весенний сев в двадцать рабочих дней и вызвала на соревнование колхозниц Воронежской области. [3; 346]

 Опубликовано письмо бойцам-армянам от армянского народа, в котором трудящиеся Армянской ССР рапортовали фронтовикам о своих патриотических делах. В письме говорилось, что трудящиеся республики собрали за несколько дней из собственных сбережений на постройку танковой колонны «Колхозник Армении» 38 млн. рублей. Письмо подписали 335 316 человек. [3; 346]


Хроника блокадного Ленинграда

Сегодня состоялся слет отличников боевой и политической подготовки частей МПВО. Некоторые бойцы пришли на слет после нелегкой и небезопасной работы в очагах поражения. Особенно досталось в этот день подразделениям МПВО Кировского района. Из 149 снарядов, разорвавшихся в городе, 116 пришлось на этот район.

В Ленинградском филиале Всесоюзного института экспериментальной медицины проходила научная конференция, посвященная исполнившейся сегодня 7-й годовщине со дня смерти великого русского физиолога академика И. П. Павлова. В программе конференции были вопросы высшей нервной деятельности и нервной трофики, разрабатываемые применительно к условиям военного времени. С докладами о своих последних работах выступили научные сотрудники института. В заключение был показан фильм о жизни и деятельности Ивана Петровича Павлова. [5; 320]


Воспоминания Давида Иосифовича Ортенберга,
ответственного редактора газеты "Красная звезда"

Мы за эти месяцы привыкли к сообщениям «В последний час» и даже «избалованы» ими. Но за минувшую неделю было одно сообщение — об освобождении города Сум и трех небольших городков — Ахтырки, Лебедина и Малоархангельска, в котором не все оказалось ладным. Что касается последних населенных пунктов — это соответствовало действительности. Они были освобождены 23 февраля. А в отношении Сум дело обстояло по-другому. Нас в редакции крайне удивило, что корреспонденты не прислали постоянно сопутствующий сводке репортаж об освобождении города, хотя для газеты это было законом. Я тотчас же обратил на это внимание еще и потому, что у меня многое связано с этим городом. В 1933 году ЦК партии назначил меня начальником политотдела Сумской МТС. Два года мы, политотдельцы, самоотверженно работали дни и ночи, чтобы как-то исправить последствия сталинского произвола в отношении крестьянства. Там, в Сумах, я оставил, как говорится, кусочек своего сердца (об этом я рассказал в своей книге «Те памятные годы...»). Хотелось поскорее узнать подробности боев за город. Я вызвал к прямому проводу нашего корреспондента, и тут выяснилось, что Сумы не взяты, они еще в руках немцев. Ошибочное донесение было передано фронтом в Ставку, а оттуда в Совинформбюро. Так появилось сообщение «В последний час».

Генерал К. С. Москаленко, командовавший в ту пору 40-й армией, потом рассказывал мне, как все это получилось:

— Накануне я получил сообщение, что Сумы, находившиеся в полосе соседней армии, освобождены. Я, конечно, обрадовался и решил поехать туда, благо что это было недалеко. Прибыл на вспомогательный пункт армии, и там выяснилось, что город в руках немцев. Позвонил начальнику оперативного отдела штаба фронта, сообщил ему и с удивлением услышал его спокойный ответ: «Ничего, к вечеру город все равно будет взят...» А освободили Сумы лишь в сентябре 1943 года.

Что ж, и такие неприятности бывали на войне...


Все эти дни печатаются главным образом материалы тактического характера. В связи с этим возникла одна неожиданная проблема.

На днях был опубликован приказ Сталина, посвященный 25-й годовщине Красной Армии,— об этом я уже упоминал. Есть там такая характеристика немецкой армии: «Их стратегия дефективна, так как она, как правило, недооценивает сил и возможностей противника и переоценивает свои собственные силы. Их тактика шаблонна, так как она старается подогнать события на фронте под тот или иной параграф устава. Немцы аккуратны и точны в своих действиях, когда обстановка позволяет осуществлять требование устава. В этом их сила. Немцы становятся беспомощными, когда обстановка осложняется и начинает не соответствовать тому или иному параграфу устава, требуя принятия самостоятельного решения, не предусмотренного уставом. В этом их основная слабость».

И вот в явном противоречии с этим приказом мы публикуем статьи, показывающие, как под ударами наших войск в связи с меняющейся обстановкой немцы как раз и меняют свою тактику. Должен сказать, что мы в эти дни пытались разъяснить этот тезис приказа, но ничего у нас не получилось. Был у меня разговор на эту тему с Г. К. Жуковым. Он мне сказал, что отношения к приказу не имеет, быть может, кто-то подсунул Верховному этот тезис? А может быть, Сталин сам это сделал? Но если в стратегии войны, по словам Жукова, Верховный понемногу стал разбираться, то в области тактики оставался неграмотным.

Отзываться уничижительно о тактике врага — значит неправильно ориентировать наши кадры, размагничивать их. Это не только недооценка врага, но и неверная оценка самих себя. Нам приходится воевать не со слабым, а с сильным противником, владеющим искусством ведения боя. Этих позиций мы старались в газете придерживаться и ныне.


С Южного фронта, куда перебрался Симонов, мы получили его очерк «Путь на Запад». В отличие от прошлых путевых заметок, в нем нет рассказа об увиденном на поле боя, в освобожденных городах и селах, о боевых частях. Это писательские раздумья о душе народа, только сейчас так ясно, так осязаемо раскрывшейся.

Симонов побывал во многих наших городах в те дни и часы, когда под натиском врага мы их оставляли. «Я не помню человека,— говорит он,— который бы ставил под сомнение, что мы вернемся туда, откуда ушли. Он порой гадал о своей личной судьбе — вернусь или не доживу, но судьбу родного народа и родного города он никогда не ставил под сомнение. Во имя этого сержант Старчевой прошел от Сталинграда до Ростова через такое, что и присниться не может человеку. Во имя этого генерал, у которого открылись старые раны и который, терпя боль и муку, шел вперед со своей же армией и на коротких привалах лежал ничком, закрыв глаза, и, превозмогая боль, по телефону обычным своим ровным голосом приказывал и бодрил шедших с ним счастливых победой людей».

Нет в очерке имени генерала. Но я-то знал, что это был К. К. Рокоссовский.

Есть в очерке эпизод, который у Симонова приобретает значение поэтического символа. Когда наши войска отступали, взорвать Даргкохский мост было приказано лейтенанту Холодову. Мост был заминирован. Лейтенант дождался, когда группа немецких автоматчиков дошла до середины моста, и поджег шнур. Немцы заметили Холодова и настигли его автоматной очередью. В ту же секунду мост взлетел на воздух. Падая, Холодов сжал в руках винтовку, и лавиной обрушившегося камня его засыпало тут же у моста. Когда же мы перешли в наступление, к посту подошли наши солдаты. Они увидели этот каменистый холм, на котором среди камней торчало острие заржавленного штыка.

— Здесь Холодов! — сказали они, стали разрывать смерзшуюся землю и под ней нашли своего однополчанина. Он не лежал, а стоял под землей. Как мертвый часовой, простоял он под землей эти полтора месяца, словно ожидал товарищей, которые рано или поздно вернутся ко всем взорванным ими при отступлении мостам...

С этим эпизодом перекликаются очень сильные стихи Николая Асеева «Наступление». Они тоже о том, что в самые горькие дни мы верили, что вернемся, что враг будет изгнан с нашей земли.

Когда
на излучье Волги
У локтя великой реки —
разбились они — на осколки,
и треснули — на куски,
какая была отрада!

Не верилось:
вот — уйдут,
о, яростный блеск Сталинграда!
Бессмертный сердец редут!

.............................................

Военного счастья чаша
склонилась обратно к нам,
идут в наступленье наши,
как виделось нашим снам.
Идут по крутым сугробам,
по выжженным площадям:
земля тому стала гробом, к
то выжег ее не щадя...

На хитрости, вероломства
их пыл истратился — весь,
а мы сказали — вернемся,
и — видите — вот, мы здесь.

................................................

Мы Киеву и Одессе
надежду передадим:
надейся!
Гвардейцы идут!
Сквозь пепел и черный дым.
Ни слова бахвальства пустого:
порукой тому — их стон,
мы выгнали их из Ростова
и выбросили за Дон!
Великие русские реки!
Вам скоро вскрываться пора:
отмой же их копоть навеки,
широкое гирло Днепра...

Среди других материалов особое внимание привлекает статья полковника П. Донского «Параллельное преследование». Статья большая, на три колонки. Само название говорит о ее содержании. Написана она эрудированным человеком, знающим историю оперативного и тактического искусства. Но это не только историко-теоретическое изыскание, а собранный по крупицам опыт параллельного преследования в последних операциях. Мы были уверены, что ее с интересом и пользой для себя прочитают не только командиры частей, соединений, но и военачальники, и, судя по полученным откликам, не ошиблись.

Но кто же такой полковник П. Донской? А это наш специальный корреспондент капитан Петр Олендер, хорошо знакомый читателям по его репортажам и другим материалам со Сталинградского, Донского, Юго-Западного и других фронтов. Но прежде чем рассказать о превращении капитана в полковника, расскажу о самом Олендере, и не своими словами, а процитирую Василия Гроссмана. Василий Семенович знал его не только по корреспонденциям и очеркам, он с ним встречался на фронте, видел в самых критических ситуациях, ел, как говорится, кашу из одного котла. Он так тепло, проникновенно говорил об Олендере, что мне не захотелось сокращать текст выступления, и, попросив извинения у читателей за длинную выдержку, я приведу ее полностью:

«Олендер начал войну на Юго-Западном фронте. Он был свидетелем и участником величайших битв нашей армии. Он был в Киеве в августе и сентябре сорок первого года. Он буквально за два часа до того, как сомкнулось кольцо киевского окружения, выехал на своей «эмке» по проселочной дороге из района Прилук. Весной и летом он освещал бои на Дону, упорные оборонительные сражения у Клетской и Котельникова, затем Сталинград, бои Донского фронта северо-западнее Сталинграда. Все мы помним это тяжелое лето, знойную степь, сожженную солнцем, страшную пыль, стоявшую день и ночь в воздухе. И все бывшие там спецкоры помнят фигуру Олендера с его вечной трубочкой, Олендера, всегда возбужденного, взвинченного, обтиравшего пот, смешанный с пылью, со своего большого лба, всегда спешащего то на узел связи, то в оперативный отдел, Олендера, примостившегося у самодельного стола, склонившего свою большую лысеющую голову над блокнотом, зажигающего каждую минуту гаснувшую трубку лоскутками бумаги — у него никогда не было спичек, он всегда терял их. Вечно живой, вечно кипящий, не знающий дня и ночи, он провел эти тяжелые месяцы обороны на Волге в кипучем труде, в беспрерывной работе, разъездах, всегда сохраняя бодрость духа, веру в нашу победу. Лишь раз или два пришлось мне видеть его утомленным, грустным, рассеянным. Это настроение проходило быстро, и он вновь бурлил, действовал, работал.

Я помню его в июльский день сорок второго года в глубоком овраге под станцией Поныри, в полку, выдержавшем первый удар немцев. Мы сидели на траве, слушали рассказ полковника Шеверножука, и Олендер жадно блестящими глазами смотрел на командира, задавал вопросы, писал и снова смотрел, разглядывал. Помню маленький эпизод. На бреющем полете появился «мессер», и несколько узбеков быстро и спокойно открыли огонь по «мессеру». Как хозяйски радовался Олендер и, дергая меня за рукав, говорил:

— Нет, вы только поглядите, как они спокойно, как они хорошо себя ведут. Вот показать бы их дуракам, которые считают, что узбеки не умеют воевать.

Он сидел спокойно лишь тогда, когда писал. Ночью мы просыпались на нарах, видели ставшую уже привычной фигуру, сидящую за столом, два-три светильника, разложенную на столе карту, блокноты, записки, слыхали пыхтение его трубочки. Работа была его религией, его верой, и этот добрый, застенчивый и необычайно мягкий человек становился резким и жестким, когда сталкивался с лодырями и бездельниками. Все мы помним его дружбу, его заботливость о товарищах, его неприхотливость и аскетичность. Так уж повелось, что при коллективных ночевках самая неудобная постель и самый плохой кусок одеяла доставался Олендеру. И не потому, что ему предлагали неудобную постель, он сам выбирал ее и ссорился, уступая более удобное место товарищу. Все мы помним его необычайную скромность, помним, как он сердито смущался, когда приезжавшие из Москвы рассказывали ему о похвалах начальников. Он краснел, произносил отрывистые слова и переводил разговор на другую тему.

Все мы помним его любовь к книге, к поэзии. Этот вечный странник ухитрялся возить с собой десятки любимых книг, и если вы входили в пустую избу, приехав на фронт, и находили на столе Энгельса, Флобера, Блока, Тютчева, Анатолия Франса, это уже было верным признаком того, что здесь живет Олендер. Помню, когда мы с Коломейцевым лежали в темноте на соломе под Сталинградом, в небольшой деревушке М. Ивановка, и под гул ночных самолетов Олендер читал нам почти всю ночь напролет десятки и сотни строк своих любимых поэтов Багрицкого и Блока. И мы помним Олендера в его короткие приезды в Москву — немного смущенного, кажущегося одиноким, Олендера, поглядывавшего пытливо и чуть насмешливо. Благородный характер, тонкий ум, чистота души, скромность и доброта этого человека создали ему верных и уважающих его друзей среди журналистов, командиров, политработников, солдат».

Вот теперь мне легче будет рассказать о превращении капитана Олендера в полковника Донского. А дело было так: как-то в середине прошлого года Олендер принес мне большую статью, посвященную некоторым вопросам тактического искусства. Серьезная статья и нужная. В конце ее увидел подпись «Подполковник П. Донской». Вызвал Олендера, похвалил статью и спросил:

— Кто это подполковник Донской?

— Это я.

И стал объяснять:

Подписал ее так, чтобы статьей заинтересовать не только командира среднего, но и старшего и высшего звена. А то увидят некоторые начальники капитанскую подпись и подумают — к ним, мол, не относится...

Признаться, вначале это меня смутило. При чем здесь звание? А потом подумал, что, быть может, резон в этом есть. Увы, такие нравы в армии существуют: чин и должность действуют там и тогда, когда судят о человеке. Ладно, быть посему, но только звание подполковника я зачеркнул и поставил «Полковник П. Донской». Повышать так повышать!

С тех пор Олендер подписывал корреспонденции своим именем и званием, а такого рода статьи, какая публикуется сегодня, обозначал псевдонимом. Но я обязан сказать, что мы его никогда не принуждали, делал он это по своей воле.


Павел Трояновский в своей корреспонденции «В родной станице» рассказал необычную историю. В станице Павловская в июле прошлого года формировался казачий полк. И так случилось, что ему же посчастливилось ее освобождать. С волнением читается описание встречи населением своих земляков-освободителей. Сколько было радости! Но, не отступая от правды, спецкор пишет:

«...Объятия, слезы. Много было радостного, но немало и трагического. Некоторые казачки метались из улицы в улицу и спрашивали:

- Моего не видели?

Всю станицу обошла молодая Любовь Савушкина. С каждой минутой росла ее тревога, и слезы навертывались на глаза. Свекровь ее Елизавета Матвеевна сразу поняла, что дело неладно...» И в заключение такой эпизод:

«В полдень казаки и станичники хоронили товарищей, павших в бою. А немного позже в штаб полка явилась группа станичников при полном казачьем вооружении и на конях. Пришел брат Савушкина и еще двадцать казаков.

— Бери нас, майор, к себе,— сказал самый старый из них, Самойличенко,— Наши родичи не опозорили ни нас, ни твой полк. Не опозорим и мы родную станицу...»


Очерк «Солдатская душа» опубликовал сегодня в «Красной звезде» новый автор — Юрий Нагибин. Писатель ехал с Волховского фронта в Москву. На станции Санково в его вагон села большая группа бойцов. Они только что выписались из госпиталя и направлялись домой в отпуск. Настроение у них было радужное — впереди встреча с женой, детьми, стариками. Шутки, смех, гомон не утихают.

Последним, чуть ли не на ходу поезда, в вагон вскочил сержант в засаленном полушубке. И оказался он ядреным парнем, с колоритной биографией. Что ни фраза — афористичная мысль. Когда он распахнул свой полушубок, все увидели на правой стороне его гимнастерки четыре красных и две золотых полоски. Четыре легких и два тяжелых ранения. И как бы в оправдание, что «бросил» фронт, объясняет: «Два месяца в госпитале провалялся. Встал — будто здоров. А врачи говорят: много крови потерял — и дают мне отпускную, через три месяца прийти на переосмотр. Я бумажку получил и не знаю, на что она мне. А они говорят: домой, к жене поезжай. Я прямо-таки очумел: полтора года не виделись, забыл, чего с женой и делают...»

Словом, соседи по вагону требуют: «У тебя, парень, на груди цельная история фронтовой жизни, расскажи, мол, что за что». И сержант стал рассказывать. Первая красная полоска «по глупости», еще одна «по дурости» — случайные ранения. А вот золотистая — за дело: отражал немецкую контратаку...

И вдруг — заковыристый вопрос, на который как будто бы и ответить трудно: «Как же, парень, тебе ордена не дали?»

— А за что? — удивился человек.— Я средний солдат... Настоящий солдат — в наступлении. Все полтора года ждал сразиться в наступательном бою, и вот дождался — к бабе своей сражаться еду...

А финал этой истории неожиданный. На одной из станций он услыхал передачу по радио о прорыве ленинградской блокады:

— Я этой минуты,— объяснял он,— каждой своей жилкой ждал... Пятнадцать месяцев в болоте стыл, всю кровь в гнилую воду спустил... Ждал наступления, как счастья своего ждут...

«В общем,— читаем мы в последних строках очерка,— сержант стащил с полки свой мешок, козырнул и стал пробираться к выходу:

— Прощайте, товарищи! Я — к своим!..»


С узла связи Генштаба доставили очерк Николая Тихонова «Ленинград в феврале». Блокада города еще не снята полностью, но несомненно самое страшное уже позади. Об этом говорят цифры, приведенные в очерке: в городе прибавили хлеба. По хлебным карточкам рабочие получают по 600 граммов, служащие — 500, иждивенцы и дети — 400, рабочие и инженерно-технические работники оборонных заводов — 700 граммов.

Думаю, не надо объяснять, что означают эти сухие цифры, если вспомнить, что были месяцы, когда часть населения получала на день по 125 граммов хлеба, да и то с примесями. Вздохнули не только ленинградцы, но и вся страна; не было у нас человека, у которого бы не сжималось сердце от боли при мысли о трагедии блокадного Ленинграда.

Тихонов рассказывает о переменах, которые произошли после январского прорыва блокады: «...Город живет и работает, и все больше у него новых дел... Все крепче он держит связь со страной, и на ленинградских улицах вы можете встретить командированных из разных городов Советского Союза, приехавших по делам, и ленинградцев, вернувшихся в город после деловой поездки туда, за Ладогу». Командированный, хотя он и не романтическая фигура,— первая примета жизни, о которой еще недавно и думать не могли.


Как всегда, остроумна и выразительна карикатура Бориса Ефимова. Огромные настенные часы с красной звездой и большущим маятником. Над карикатурой надпись: «Время работает против фашистской Германии». На маятнике большими буквами написано: «В последний час». Маятник бьет по лбу фюрера, свалившегося от этого удара. Немного дальше фигура Геббельса, бегущего в панике прочь. И подпись: «Советские часы с боем». [9; 97-104]


Корреспонденция Константина Симонова "Зимой сорок третьего...", опубликованная в газете "Красная звезда"

1

Просматривая потрепанные блокноты военного времени, наверное, трудно будет вспомнить потом, к кому и к чему относятся записанные среди полустертых карандашных строчек имена, названия, даты. Но самое главное все равно останется — не столько в памяти, сколько в сердце. Останется, как вечный спутник, чувство, с которым мы воевали в эту войну, знание души народа, которое никогда не будет таким ясным, как сейчас, потому что именно в тяжкую и грозную годину раскрывается эта душа перед твоими глазами во всей широте ее и силе.

Мне довелось в последнее время проехать и пройти через Кавказ, Кубань, Ростовскую область, и у меня в сумке лежат листки чуть ли не всех газет, издававшихся при содействии германского командования в Пятигорске и Армавире, в Майкопе и Усть-Лабинской, в Краснодара и Ростове. До войны нацистские профессора и литераторы любили философствовать по поводу загадочной души русского народа. Трудно понять чужой народ, особенно трудно, когда ненавидишь его. Они не поняли души русского народа — и до войны, и во время ее. Но во время войны, перейдя от философствования к убийству, они инстинктивно почувствовали силу и неодолимость этой души, и свидетельством тому служат лежащие сейчас передо мной их газетные листки. Они датированы августом, когда немцы ворвались в Краснодар, сентябрем, когда они брали Нальчик, октябрем, когда они уже взбирались на перевалы Кавказского хребта. Казалось, немцам улыбается военное счастье. Но в каждой газете, на каждой странице рядом с победоносными сводками звучала все одна и та же раздраженная, кричащая, истерическая нота: «Красные не вернутся», «Красные больше не вернутся», «Красные больше никогда не вернутся, вы понимаете, они не вернутся, вы должны, вы обязаны понять, что они ни в коем случае не вернутся».

Фашисты повторяли это из номера в номер, изо дня в день, подтверждали цифрами, вычислениями, сравнениями. Это было главное, в чем они хотели убедить всех, кто жил в завоеванных ими областях. Народ безмолвствовал, он молчал и знал, что это не так, и чем очевиднее становились успехи германских войск, чем более внушительными становились цифры и выкладки, тем это молчание и неверие становилось страшнее и непонятнее немцам. Они могли поработить часть земли, но не могли поработить душу народа. Народ знал, что немцы не насовсем, что они пока. Может быть, только у одного на тысячу эта вера опиралась на знание реального положения вещей, а остальные могли судить о положении на фронте только по немецким газетам, по немецкому радио, по немецким слухам. Но русское сердце, вера в свой народ подсказывали, что все-таки немцы пока, а не насовсем. С этим убеждением умирали, и горечь была не только в том, что немец захватил их город или село, а в том, что не довелось дожить до дня, когда немца прогонят.

Одно и то же чувство владело сердцами людей, оставшихся в немецком тылу, и людей, уходивших с нашей отступающей армией. Я не помню ни одного одессита, ни одного харьковчанина, ни одного калининца, который не говорил бы о том, что будет, когда он вернется в свой родной город. Я не помню человека, который не верил бы, что мы вернемся туда, откуда ушли. Люди порой ставили под сомнение свою личную судьбу: вернусь ли, доживу ли? Но судьбу родного народа, родного города они никогда не ставили под сомнение. Победа была для них несомненной. Именно эта незыблемая вера в победу являлась главной чертой душевного склада советского человека, которая позволяла ему переносить величайшие разочарования и нестерпимые тяготы.

2

Недавно ночью, в мокрую метель, проезжая через прифронтовую полосу, мы встретили у разрушенного поста бойцов первой железнодорожной бригады. Они работали яростно, остервенело, сбросив с себя шинели и ватники, несмотря на холод. Прошлым летом и осенью, разворачивая железную дорогу, взрывая за собой мосты, они прошли весь тягостный путь с запада на восток, от Киевщины до Кавказа. У них с отступлением связано было особенно тяжелое чувство. Они шли последними и рвали, рвали, рвали за собой все, что на их глазах когда-то строилось. Они рвали мосты и железные дороги, чтобы помешать врагу продвигаться вперед. Почти невыносимая тягость накопилась у них на душе за эти месяцы отступления, которые они исчисляли не столько днями, сколько километрами взорванных путей и взлетевших в небо пролетов. Теперь они шли вслед за армией с востока на запад и строили взорванные мосты. Они работали с яростью людей, которым очень некогда, некогда до зарезу, не только потому, что этого требует армия, но и потому, что это душевно необходимо им самим.

Они рассказали мне один случай, происшедший у Даркохского моста. Может быть, если рассуждать прозаически, это всего-навсего только случай. Но когда думаешь о победе, этот случай кажется поэтическим символом.

Осенью мы отступали от Даркоха. Последним взорвать Даркохский мост остался лейтенант Холодов. Мост был заминирован. Холодов дождался, когда два десятка немецких автоматчиков дошли до середины моста, и поджег шнур. В последнюю секунду немцы заметили его, бросились вперед через мост, и один из них автоматной очередью убил Холодова. В ту же секунду мост вместе с немецкими автоматчиками взлетел на воздух. Падая, Холодов сжал в руках винтовку, и лавина обрушившегося камня и земли засыпала его здесь же, у моста. Силой взрыва над ним насыпало большой могильный холм. Прошло время. Зимой, когда мы перешли в наступление и вышли обратно на тот берег реки, гвардейцы железнодорожной бригады, прибывшие для восстановления моста, увидели этот каменный холм; среди земли и камней торчало заржавленное острие штыка. «Здесь Холодов»,— сказали они, движимые каким-то инстинктивным чувством, и стали разрывать смерзшуюся землю. Под ней кашли Холодова. Он не лежал, а стоял под землей, в последнюю секунду взрыва вскинув над собой штыком вверх стиснутую в руках винтовку. Как мертвый часовой, он простоял под землей полтора месяца, словно ожидая товарищей, которые вернутся к этому мосту, как они рано или поздно вернутся ко всем взорванным мостам и через Дон, и через Днепр, и через Буг, и через Днестр.

3

В ночь под Новый, 1943 год на одном из перевалов через Кавказский хребет помещался занесенный снегом командный пункт дивизии. Туда приехала фронтовая бригада артистов, с ними был баян. Баянист всю ночь играл одну за другой русские и украинские песни: «Виют витры», «Лучинушку», играл плясовую. То и дело звонил телефон. Командир дивизии делал рукой знак, баян стихал, по телефону раздавались распоряжения — и снова продолжалась песня. Вдруг раздался еще один телефонный звонок. «Товарищ полковник,— сказал в телефон далекий голос,— разрешите обратиться. У вас там баян песни играет, к нам, хотя и тихо, а доносится, так пусть у вас там трубку не кладут, вся линия хоть так послушать хочет».

Трубку не положили, и на занесенном снегом перевале в землянках, у телефонных трубок слушали связисты в новогоднюю ночь доносившиеся издалека отголоски песен, слушали москвичи и киевляне, слушали сибиряки и новгородцы. Им вспоминались родные места, музыка прерывалась приказаниями, и сорок второй год переходил в сорок третий, в тот год, который в эту ночь все уже связали в сердцах со словом «победа».

Сейчас перевалы опустели, войска спустились с гор, и те, кто слушал в новогоднюю ночь музыку среди снежных вершин Кавказа, бьются на Тамани, под Таганрогом, в Донбассе.

Была зима и безводье, и сильные ветры в голой степи, где только время от времени одинокие чабарни — убежища пастухов — давали возможность, нет, не погреться, а лишь спрятаться от Бетра, где стога сена были желанным приютом и нора в снегу казалась почти домом. Пехота шла с почерневшими от мороза и ветров лицами, с покрасневшими руками двести, триста, пятьсот километров. Армейские тылы отставали от уходившей вперед пехоты. Люди шли, на ходу жевали сухари, и котелок супа бывал далеко не ежедневно. Слова «Родина зовет» можно понять, только протопав все эти бесконечные версты. Если поставить памятник самой большой силе на свете — силе народной души, то должен быть на том памятнике изваян идущий против ветра, по снегу, в нахлобученной шапке, с вещевым мешком и винтовкой за спиной пехотинец.

В снежные заносы, когда ни одна машина не могла сдвинуться с места, тридцать километров на руках протащили свои пушки артиллеристы майора Рогана. По нескольку суток в зимнюю стужу не вылезали из своих железных коробок танкисты Ротмистрова; нужно было дьявольское терпение, чтобы перетащить тяжелые танки через реки Цымлу, Куберле, Сал, Маныч. Появился новый технический термин «наращивание льда». Наращивать лед — это значит класть на него бревна и солому, заливать водой, опять класть бревна и солому, опять заливать водой и так до тех пор, пока все это не будет выдерживать тяжести переползающего через реку «КВ».

Через полузамерзшие болота и плавни, обходя немцев, люди шли босиком, неся в руках валенки, чтобы потом, добравшись до твердого места, можно было шибче идти на немца.

Небывалые тяготы переносила армия в эти зимние месяцы, переносила вся, от солдата до генерала. И если я могу рассказать про сержанта Старчевого, прошедшего пешком с винтовкой, с вещевым мешком за плечами от Сталинграда до Ростова через такое, что и Приснится не может человеку, то я могу рассказать и про генерала, который командовал войском, где служил сержант Стар-чевой. Про генерала, у которого открылись старые раны, а он, по-солдатски терпя боль и муку, шел вперед со своей армией и на коротких привалах, закрыв глаза и превозмогая боль, по телефону обычным своим ровным голосом отдавал приказы и ободрял шедших с ним усталых, но счастливых победой людей.

4

В последнее время среди немецких солдат широко распространилось родившееся на этой войне выражение, которое в буквальном переводе на русский язык значит «выстрел на родину». Смысл этой крылатой фразы, по существу, гораздо страшнее и печальнее для немцев,

чем очередная дурная сводка из главной квартиры фюрера.

«Выстрел на родину» — это значит тяжелое ранение, после которого немецкий солдат едет в Германию с надеждой больше никогда не вернуться на Восточный фронт. Раньше немцы мечтали о посылках на родину, теперь они мечтают и пишут о «выстреле на родину». Времена переменились.

Когда я читаю в немецких письмах фразу «выстрел на родину», мне по контрасту вспоминается история летчика-штурмовика Виктора Шахова — история, конца которой я еще не знаю, но начало ее удивительно.

Шахов ходил на десятки штурмовок. И каждый раз это было открытым вопросом — жить или умереть, и каждый раз он решал это в свою пользу, пока однажды его самолет не сожгли в глубоком немецком тылу. Шахов выбросился на парашюте и пошел через фронт. Была зима, он шел долго и мучительно, почти босой, и отморозил ноги. Когда Шахов наконец дошел, то, несмотря на все старания врачей, спасти ноги было уже нельзя. Ему отняли обе ступни. Он долго лежал в госпитале, пока ему не сделали хорошие протезы, при помощи которых он не как прежде, но все-таки смог ходить. Казалось бы, ему осталось только поехать домой, в маленький городок на Оке, где ждали его родные. Но Шахов добился, чтобы его вернули в полк. Ему дали работу в штабе полка, и ежедневно он завистливо провожал глазами вылетавших на штурмовку товарищей.

Прошло несколько месяцев.

Шахов часто ходил на аэродром, он забирался в кабину штурлловика и подолгу возился там. Наконец он подал рапорт командиру полка о том, что хочет и может летать: он все проверил, протезы не могут служить препятствием. Командир полка сначала не хотел даже слушать его. Шахов настаивал и доказывал, он добивался права летать, как одержимый, потому что дело шло о счастье его жизни. А это счастье он видел единственно в том, чтобы лично продолжать воевать до тех пор, пока будет длиться война. Сила его упорства была такова, что командир полка в конце концов согласился и подал командиру дивизии рапорт, в котором поддерживал просьбу Шахова. Командир дивизии так же, как и командир полка, сначала не хотел об этом и слышать, но в желании Шахова была та русская сила духа, та решимость идти до конца, которую невозможно отвергнуть. Кончилось тем, что он поддержал перед штабом армии просьбу Шахова.

Я не знаю, разрешили Шахову летать или нет, но когда я думаю о том, что мы непременно победим, я вспоминаю Шахова.

5

На перекрестках прифронтовых дорог стоят столбы со свежими, в разные стороны торчащими дощечками. Иногда дощечек так много, что они похожи на веер. На Армавир, на Кропоткин, на Тихорецкую, на Краснодар, на Кущевскую, на Ново-Кубанскую — большой звездой расходящиеся дороги идут в места, еще недавно занятые немцами, и срубленный столб с готическими буквами валяется рядом на земле, как поверженный вражеский солдат.

Я вспоминаю сентябрьский день прошлого года, когда мы, прилетев под Сталинград, высадились с самолета в заволжской степи, где вдалеке белело знакомое только по учебникам географии соленое озеро, а кругом тянулась безводная степь, казавшаяся краем света,

Дальше лететь было нельзя. До Сталинграда надо было ехать машиной, потом водой.

Пожалуй, за всю войну у меня не было такого тяжелого чувства, как в этот день. Как далеко зашел враг! — вот чувство, безмолвно тяготившее душу всех, кто тогда был там.

Душевное спокойствие мы вновь обрели только на следующий день в одном из батальонов, оборонявших северную окраину Сталинграда. Там все помыслы и душевные силы людей были направлены на одну, казалось бы, маленькую, но на самом деле великую задачу — отстоять от немцев лежащую за северной окраиной Сталинграда деревеньку Рынок.

Это было задачей жизни. И как бы ни складывался общий ход сражения, у себя, на фронте в один километр, они хотели во что бы то ни стало добиться и добивались победы — по-солдатски, по-русски, не мудрствуя лукаво, Они не рассуждали, что значит деревенька Рынок по сравнению с тем, что немец подошел к Волге. Деревенька Рынок в эти дни для них была жизнью. Здесь они хотели победить. А в масштабе всего фронта, состоявшего в конце концов именно из этих деревенек, холмиков, городских кварталов, переправ, в каждом таком месте люди, побеждая, незаметно ковали общую победу.

Сила духа не только в том, чтобы ежечасно быть готовым отдать жизнь за Родину, но и в том, чтобы при общем тяжелом положении не дать себе душевно потеряться перед врагом. Не дать себе поверить в его превосходство, поверить в то, что он умней, сильней, опытней.

Великим свойством души советского бойца и офицера оказалась вера в свои силы. За ошибки платили кровью, на неудачах учились, из сражений извлекали опыт, но, несмотря ни на что, в нашем командире не была поколеблена ни вера в свои силы и способности, ни гордость за свой мундир.

Сталинградская битва, где с особенной силой проявилось все упорство нашего народа, зоспитала целую плеяду командиров и военачальников, Мы многому научились, и то, что вчера казалось достижением, сегодня кажется недостаточным. Когда командир атакующего город полка доносит командиру дивизии, что он «жмет немцев», командир дивизии охрипшим, простуженным голосом кричит ему в телефон: «Ты мне их не жми, ты мне их забери». Это не просто фраза, это новый этап войны, когда командирам уже кажется недостаточным то, что им казалось успехом год назад. Жать врага — теперь им этого мало, теперь они хотят забрать его.

Мы не только предчувствуем победу, мы начинаем ее осязать, потому что, кроме высокой и мужественной души, у нашего народа есть сильные солдатские руки, которые умеют воевать и завоевывать победу.

«Красная звезда», 27 февраля 1943 г.

[13; 122-129]