Глава 29. Трудные дела

Константин Амвросиевич по обыкновению рано утром ходил на базар. Он приносил скудные покупки и с наигранной веселостью говорил:

- Ну вот, считай, еще день прожили. Сегодня он вернулся озабоченный, возбужденный.

- В городе переполох. Горит какое-то здание. Дымище - солнца не видать! А что горит, допытаться не смог.

Услышав слова дяди, Боря откидывает одеяло и обрадованно переспрашивает:

- Горит, говорите? Вот хорошо! - и украдкой подмигивает мне.

Встает он оживленный, одевается и не перестает кого-то нахваливать:

- Вот молодцы! Спасли тысячи людей от каторги. Все списки в огонь. Замечательно.

- Чем ты восторгаешься, не понимаю? - пожимает плечами Григорий Амвросиевич.

- Как чем? Да тем, что горит биржа труда, - поясняет  Боря. - Через нее наших людей отправляли в Германию. А теперь ее нет. Сгорела - и все!

Еще не успели мы забыть о большом пожаре на бирже труда, как в городе заговорили о новых диверсиях. Об этом я хочу рассказать подробнее.

...Боря и его новый друг Женя Шепелев осторожно пробираются небольшим леском к шоссейной дороге на разведку. Идти трудно: кругом глубокие воронки от бомб и снарядов, наполненные водой. Земля топкая, расползается под ногами, вывернуты с корнями: деревья.

Выбрав сухое место, они ложатся под старым раскидистым деревом. Здесь надо переждать до наступления темноты.

Лесная настороженная тишина, запах  опавшей листвы, знакомый лесной уют навеяли на Бориса воспоминания о чем-то родном я близком. Глубоко вздохнув, он чуть слышно запел:

Кодруле, кодруцуле,
Че май фачь, дрэгуцуле?

Женя слушал, затаив дыхание, удивленно глядя на друга.

- Красивая песня, - задумчиво сказал он, когда Боря умолк. -  Жалко только, слов не понимаю.

- Про лес тут говорится. - И Боря тихонько, по-русски, повторил:

Ой ты лес, лесочек мой,
Как живешь, дружочек мой?

- А знаешь, на кого мы с тобой сейчас похожи? - вдруг спросил Борис.

- На кого?

- На гайдуков. Когда-то давно-давно, когда в Молдавии господствовали турки, да еще изменники-бояре, лучшие люди из народа уходили в леса. Там они собирались в отряды  и  вели  борьбу  против  угнетателей.   И народ любил  их,  песни  про  них складывал, Оказания. Вот послушай:

Крикнул он придворной своре:
«Прочь, не то вам будет горе!
Знайте: есть в лесах дремучих
Много витязей могучих.
И любой из них Кодрян!
Грозен тысячный их стан!»

- Кодрян, - это один из гайдуцких атаманов. Еще был и Тобулток, Бужор...

Не один Кодрян, а тыща! 
Всех бояр тогда разыщем!
Почему, их спросит суд,
Кровь народную сосут?
Пусть попробуют при этом
Отвертеться от ответа!..

- Не удастся! - убежденно сказал Борис. С минуту оба молчали. Оба думали о том, что пройдут годы и народ сложит новые песни о новых гайдуках - обо всех тех, кто, не жалея жизни, боролся с врагами родной земли за счастье народа.

- Вот кончится война, разобьем фашистов, и приеду я к тебе в гости, в Молдавию, - мечтательно заговорил Женя.

- Обязательно приезжай. Понравится тебе моя Молдова, ох, как понравится - уезжать не захочешь!

Ребята разведали обстановку в хуторе Волченске, где находилась большая партия военнопленных красноармейцев.

Несколько дней спустя Виктору Петрову, Анатолию Попову, Володе Рогозину, Жене Шепелеву, Жене Мошкову и Борису была поручена трудная и рискованная операция - освободить из лагеря наших бойцов.

Вечером ребята собрались в лесу у хутора. У каждого оружие. А Боря, кроме того, рассовал по карманам отвертки, кусачки, отмычки.

Военнопленные жили в бараке, обнесенном колючей проволокой. Вдоль нее, поеживаясь от пронизывающего осеннего ветра, прохаживался немецкий часовой.

Ребята залегли неподалеку от барака. Надо было дождаться смены караула. Тихо.

Только шумит в лесу ветер да чавкает по грязи часовой. На руке Бориса тихонько тикают часы, желтым фосфорическим блеском светятся цифры. Короткая стрелка будто остановилась. А сырость от земли подбирается к ногам сквозь намокшие ботинки, холодок заползает за спину. Встать бы, размяться, согреться. Но нельзя даже шевельнуться, чтобы не привлечь внимания часового.

Ровно двенадцать. Слышится шум шагов: смена караула. Заступивший на пост часовой быстрыми шагами ходит взад и вперед вдоль проволочного заграждения. Видимо, ему со сна холодно, может, и страшно. До когда же он остановится, наконец? Неужели так прошагает всю ночь? Нет, остановился и, привалившись к столбу, застыл на месте, будто задремал.

Виктор Петров, подкравшись сзади, бросается и ловко снимает часового.

Тем временем Борис кусачками успел разрезать проволоку и сделать проход в заграждении. Анатолий и Боря бегут к бараку. На дверях висит замок. Боря ловко взламывает его и входит в низкое длинное помещение. Разбуженные возней у двери, пленные настороженно всматриваются в незнакомых пришельцев и не могут понять, что произошло.

- Выходите, товарищи, - негромко обращается к ним Анатолий. - Быстрее выходите, пока немцы не всполошились.

Минута колебания, и вдруг раздается чье-то приглушенное восклицание:

- Братцы, это партизаны!

- Да, партизаны, - гордо подтверждает Боря. - Выходите скорее.

Группа молодогвардейцев под руководством Мошкова освободила 70 военнопленных.

Немцы и полицаи облазили заброшенные шахты, прочесали приречный лесок, рыскали по чердакам домов. Но нигде никого не нашли.

А по городу, по хуторам и поселкам шла молва о подвигах неизвестных смельчаков. Кто-то сжег скирды с хлебом, которые немцы собирались обмолотить, а зерно отправить в Германию; кто-то напал на охрану, гнавшую скот на бойню, и отбил стадо; кто-то взорвал машины с горючим.

Над городом стали проноситься советские самолеты. А на востоке все явственнее слышался отдаленный гул дальнобойной артиллерии.

LegetøjBabytilbehørLegetøj og Børnetøj