Глава VII. Дни борьбы

Жизнь в оккупированном городе становилась все тяжелее. Продукты на рынке дорожали день ото дня, большинству краснодонцев цена на них была не по карману. И взрослые, и дети ходили за много километров на колхозные поля — собирали на стерне колоски. Зерна перетирали в муку на самодельных мельничках. Те, у кого после повальных грабежей чудом остались мало-мальски ценные вещи, спешили выменять их на крупу или муку по окрестным селам и хуторам.

По вечерам в домах зажигали коптилки, лампы «шахтерки», в лучшем случае — керосиновые. Электроэнергией пользовались только в немецких учреждениях — в дирекционе, на бирже труда, в городской управе...

Наступали холода, и перед многими вставала еще одна неразрешимая житейская проблема: где брать топливо? У оккупантов была на учете каждая тонна угля. Несмотря на все старания, они не смогли пустить в Краснодоне ни одной шахты и вывезти за пределы района хотя бы один вагон топлива. Высокосортный коксующийся уголь, которым фашистский дирекцион № 10 должен был регулярно снабжать металлургические заводы Рура, оставался для оккупантов недосягаемым. Более того, они вынуждены были отправлять в Донбасс эшелоны с силезским углем.

Подпольщики методически срывали все планы и графики пуско-наладочных работ, разрабатываемые бароном Швейде. Они выводили из строя станки, затягивая ремонт шахтного оборудования и отопительных систем в жандармерии и дирекционе, устраивали диверсии и аварии то на водокачке, то на электростанции, то на какой-нибудь шахте.

В середине октября фашистская биржа труда начала готовить к отправке на каторжные работы в Германию новую партию краснодонской молодежи. В принудительном порядке получил удостоверение вербовочной комиссии «Бавария II» и Земнухов.

Семья Земнуховых, как и большинство жителей Краснодона, жила в крайней нужде. Александру Федоровичу пришлось снова браться за свои поделки. Он целыми днями пилил, строгал, клеил... Хотя Иван и Нина помогали отцу, было ясно, что на деньги, вырученные от продажи рамок или табуреток, прокормить всю семью невозможно. И Нина решила устраиваться на работу. Но прежде она уговорила Ивана отправиться с ней в Каменский район соседней Ростовской области, где она надеялась обменять кое-какие вещи на продукты в Митякинской и других казачьих станицах и хуторах.

Сохранился самодельный календарь, который сделал для себя Иван и который называл «календарем неволи» (он вел его с июля по декабрь 1942 года). Почти все числа в нем перечеркнуты синими крестиками и только две недели в середине октября — сплошными линиями. Иван вычеркнул их, вернувшись из довольно долгого и утомительного путешествия.

...Меняли они постельное белье, нитки и кружева. К счастью, Нина взяла с собой весь запас ниток, а на них-то и был самый большой спрос. На тачке, которую тащили по грязным осенним дорогам многие десятки километров, Иван и Нина везли домой полмешка пшеницы, несколько тыкв, немного пшена и гороха.

В Краснодон пришли вечером 21 октября — усталые, голодные, промерзшие.

Когда до дома оставалось совсем немного, Иван вдруг остановился, сказал:

— Смотри, что намалевали…

Они стояли напротив общежития шахты № 1-бис на Школьной улице. Его обнесли высокими столбами с колючей проволокой. Над воротами висел фанерный щит, на нем большими черными буквами было написано «Острог».

— «Острог»...— мрачно произнес Иван.— И где такое словечко откопали, иуды!

Он тяжело вздохнул:

— Пошли, Нина, отсюда. Весь город испоганили, бандюги фашистские.

Первым делом Иван навестил Кошевого. Тот обрадовался:

— Наконец-то! Ну, рассказывай, где был, что видел?

— Это малоинтересно, Олег. Потерянные для борьбы дни,— Иван нахмурился.— Вы тут меня небось песочили за отлучку?

— Ну что ты, Ваня! Мы ж п-понимаем все. У тебя отец больной, к-какие могут быть разговоры? Штаб считал, что у тебя отпуск по с-се-мейным обстоятельствам.

Глядя на друга, Иван отмечал, как тот повзрослел, как спокойно и уверенно держится, как точно и лаконично, без лишних эмоций говорит о проделанной работе, о ближайших планах и задачах организации.

— Распространение листовок идет полным ходом,— говорил Олег.— Их переписывают днем и ночью все без исключения. Теперь норма выше — пятнадцать листовок. Так что учти: твоя доля за тобой!

Олег рассказал, как взбудоражили город последние сводки Совинформбюро об окружении под Сталинградом армии фельдмаршала Паулюса. Сообщил, что Сергей Тюленин со своими ребятами упорно пополняет арсенал «Молодой гвардии». Где-то в степи, в старых траншеях они раскопали еще несколько винтовок и гранат. Совершено уже несколько удачных нападений на одиночные гитлеровские машины.

Главную новость Кошевой приберег напоследок: Сеня Остапенко, Жора Арутюнянц и Толя Орлов изготовили из резины шрифт и отпечатали бланки временных комсомольских удостоверений.

— Ты представляешь, Ваня, что это значит?— глаза у Олега радостно загорелись.— Это значит, что мы сможем принимать ребят в к-комсомол!

— Здорово придумано!— одобрил Иван.— Только надо подумать, как бы поторжественнее все это обставить — прием в комсомол, вручение удостоверений... Да, и взносы теперь платить надо. В моем билете с августа нет отметок об уплате.

— А где ты его хранишь?— спросил Олег.— Или секрет?

— Секрет прост. Он у меня на этажерке лежит, между книг. Александр Сергеевич и Михаил Юрьевич — вот кому я доверил его сохранность. Ручаюсь: самые надежные люди!

— Как ты можешь так шутить, Ваня? А если — обыск?

— Ну и что? «Бобики» сразу по сундукам шарят да на кухне, разве не знаешь? В общем, за мой билет не волнуйся: дубликат не потребуется. Давай лучше о другом поговорим... Ты обратил внимание, какой шрифт на тех удостоверениях, что нам выдали на бирже? Латинский, русский, украинский... Вперемешку. Обратил?

— Ну, д-допустим... Что же из этого следует?

— А где они его взяли? В наших типографиях. Они взяли, а мы что, не можем?

— Ты п-прав, как всегда,— Олег поднялся со стула и взволнованно прошелся по комнате.— Светлая голова у тебя, Ваня! И как это мы раньше до т-такой простой мысли не додумались? Надо немедленно п-послать ребят на развалины типографии.

Из дневника В. А. Осьмухина, осень 1942 г:

«7 ноября. Хмурое утро. На школе, которая воспитала меня, развевается красный флаг.

Пришел Ваня Земнухов, принес гранату и патроны...»

— А к тебе Клава приходила,— заговорщицки шепнула Нина, едва Иван снял кепку и пальто.— В беретке, туфельках... Красивая-я!

— Клава?! Когда?— радостно встрепенулся Иван. Он поспешно протер концом серого шарфа запотевшие очки, нетерпеливо посмотрел на сестру.— Ну, говори же! Ничего не сказала? Куда ушла, не сказала? Может, еще придет?

— Не сказала,— усмехнулась Нина.— Каблучками у калитки постучала и ушла. Видно, замерзла, жениха дожидаючись.

Иван коротко, но выразительно глянул на нее, он терпеть не мог, когда его называли «женихом». Молча нахлобучил кепку, снял с вешалки пальто. Уже за порогом сердито спросил:

— Давно хоть ушла-то?

— Кто же ее знает? — Нина пожала плечами. — Может, с полчаса назад. Или больше. Не у подружки ли какой?-— предположила она

Но Иван уже не слушал ее, торопливо направляясь к калитке. Выйдя на тротуар, он растерянно огляделся. Улица была совершенно пустынна. Неужели Клава ушла в свою Ново-александровку, не повидав его?

В последний раз они виделись в середине октября. Он ходил к ней в деревню, перед тем как отправиться в станицу Митякинскую. Вернувшись, никак не мог выкроить время, чтобы навестить Клаву — столько сразу навалилось дел. А так много хотелось рассказать ей, так славно мечталось в пути о скорой встрече!

Видно, они разминулись, когда он заходил к Володе Осьмухину, а потом — буквально на минуту — к Жоре Арутюнянцу. Вернее, хотел на минуту, но Жорка прицепился со своими шахматами — разве устоишь! Вот и доигрался: Клава ждала-ждала да и ушла...

В ноябре и декабре Клава Ковалева часто бывала в Краснодоне, и не только ради Ивана. Она стала членом «Молодой гвардии». Рекомендовал ее в организацию Земнухов. Он же передал ей задание штаба: создать в Новоалександровке боевую группу.

Клава с присущей ей решительностью и твердостью взялась за это дело, и вскоре ее «пятерка» начала свою деятельность. Как и в большинстве групп, начали с переписывания и распространения листовок. Вот что вспоминала об этом Н. М. Крютченкова, двоюродная сестра Ковалевой: «В Новоалександровке стали говорить о подпольщиках, появились листовки. Я догадывалась, что Клава имеет отношение к этим листовкам, и однажды спросила ее: «Не страшно тебе?» Клава обняла меня крепко за плечи и сказала: «Не волнуйся, милая моя сестричка, за меня не волнуйся. Наши скоро придут».

«Наши скоро придут». Эту фразу Клава, несомненно, слышала от Ивана. Он ее повторял всюду — и дома, и среди товарищей, и в разных вариантах. Например, сестра Земнухова вспоминала, что не раз слышала от него такое выражение: «Когда придут наши, то придут навсегда». А вот свидетельство старой краснодонской учительницы Е. X. Овчаровой: «Ваня жил со мной на одной улице. Я, конечно, не раз с ним встречалась во время оккупации и разговаривала. Помню один разговор... и мне глубоко запали в душу его слова: «Ничего, Елизавета Харитоновна, скоро будут наши, то есть в феврале». При этом в глазах его засветились огоньки радости, счастья, уверенности в непобедимости нашей Красной Армии...»

Существует множество документальных свидетельств оставшихся в живых членов краснодонского подполья, а также родственников погибших молодогвардейцев, которые либо посвящены непосредственно Земнухову, либо в них так или иначе упоминается его имя как одного из создателей краснодонского молодежного подполья. Он был талантливым конспиратором, и во многом благодаря этому «Молодая гвардия» долгое время оставалась недосягаемой для фашистских ищеек. Характерно в этом смысле признание бывшего начальника Краснодонского жандармского поста О. Шена: «Мы сбились с ног, но не могли найти следов подпольщиков...»

Без прямого или косвенного участия Ивана Земнухова не обошлась ни одна крупная операция «Молодой гвардии», будь то вывешивание флагов и выпуск листовок в канун 25-й годовщины Октября, поджог биржи труда, освобождение советских военнопленных из Волчанского лагеря и Первомайской больницы, подготовка к взрыву дирекциона и т. д. Через связных и лично он осуществлял постоянный контроль над деятельностью всех боевых групп.

Из воспоминаний Е. Осьмухиной, 1947 г.:

«У Володи стали собираться его товарищи. Однажды пришли Ваня Земнухов и Витя Третьякевич. Сначала играли в шахматы, а потом слышу обрывки речи: «...Сборный пункт в подвалах», «...ты заготовь пропуска», «...а кто еще будет?» Я поняла, что наши дети стали на путь борьбы».

19 ноября 1942 года началось советское контрнаступление под Сталинградом. Листовки «Молодой гвардии» сообщали о прорыве вражеской обороны войсками Юго-Западного фронта, о паническом бегстве немецких и румынских частей.

25 ноября была освобождена станица Морозовская. Она находилась за Северским Донцом, многие жители Краснодона ходили туда обменивать вещи и продукты. Этому событию была посвящена специальная листовка молодогвардейцев.

Через Краснодон один за другим потянулись бесконечные обозы гитлеровцев, разбитых под Сталинградом. Грязные, оборванные, замотанные в какое-то жалкое тряпье, они совсем не походили на тех самоуверенных, бравых вояк, какими промчались через город несколько месяцев назад.

В эти радостные и тревожные дни Иван Земнухов работал, не зная отдыха. Он не расставался с карандашом и листком бумаги, сочиняя все новые и новые листовки. Требовал от товарищей:

— Сводки принесли? Как воздух нужны свежие сводки! Фашисты под Сталинградом окружены, их бьют, армия Паулюса в агонии. Люди должны знать о каждой нашей победе, о каждом населенном пункте, отбитом у врага!

Сводки Совинформбюро принимали теперь не только у Кошевого. По заданию штаба еще четыре радиоприемника смонтировали Сергей Левашов, Владимир Осьмухин, Степан Сафонов и Николай Сумской, который руководил боевой группой молодежи в поселке Краснодон.

Чаще всего они встречались теперь у Жоры Арутюнянца, где по ночам ребята печатали листовки на самодельном станке. Здесь же проходили иногда и заседания штаба. На одном из них (это было в конце ноября) среди других вопросов обсуждался не совсем обычный — об открытии при клубе шахты N9 1-бис самодеятельного театра и об участии в его работе «Молодой гвардии».

Слухи о том, что оккупанты готовятся открыть клуб, ходили давно, однако до поры до времени немецкие власти не предпринимали никаких конкретных шагов. Теперь же они усиленно форсировали это пропагандистское мероприятие. Об этом Земнухов узнал от Соколовой при встрече с ней на одной из конспиративных квартир.

— Мы посоветовались и решили, что театр нельзя отдавать в руки врагов и их прихвостней,— говорила Налина Георгиевна.— Это дело большой политической важности. Понимаешь, Ваня? Без молодежи им никак не обойтись.

— Согласен, Налина Георгиевна. Я так понял, что нам самим следует проявлять инициативу.

— Умница. Как всегда, смотришь в суть,— похвалила Соколова.— Именно так считают Филипп Петрович и Бараков. Надо опередить, понимаешь? Совет такой: ты и Женя Мошков должны подать прошение на имя бургомистра Стаценко о желании участвовать в работе клуба...

— Разве он полномочен решить подобный вопрос?

— Конечно, нет. Но таков порядок. Стаценко передаст прошение в фельдкомендатуру. Вот увидишь, как они за вас ухватятся. Они же спят и видят, чтобы кто-то пришел к ним на поклон.

— Ну раз такое дело — мы люди не гордые,— усмехнулся Иван.— Поклонимся и господину бургомистру, и господину коменданту... Пусть их тешатся...

Прошение Мошкова и Земнухова комендант Краснодона майор фон Гедеман подписал в тот же день, как оно было передано ему бургомистром Стаценко. Оккупанты решились на эту акцию, преследуя, видимо, двоякую цель: продемонстрировать населению Краснодона некое подобие демократии, а также свою полную уверенность в завтрашнем дне. Последнее было для них, несомненно, важнее всего, ибо, привлекая к участию в художественной самодеятельности молодежь, фашисты как бы утверждали себя хозяевами города, давали понять, что неудачи на фронте носят временный характер и что они пришли сюда навсегда.

Из беседы с Серафимой Карповной Сафоновой — другом детства И. А. Земнухова, ноябрь 1985 г., г. Краснодон:

«В ноябре мне и Августе принесли повестки с немецкой биржи, которую краснодонцы справедливо окрестили «гнездом рабства». Горю нашему не было границ! Мысли о том, что скоро придется уехать из родного города в страшную Германию, на фашистскую каторгу, что мы, возможно, навсегда покидаем родных, друзей, что это последние дни нашей свободы, были мучительны, невыносимы.

Однажды мы с сестрой отправились на улицу Чкалова, к подружке. Идем грустные, заплаканные. Вдруг возле клуба имени Горького встречаем Ваню Земнухова и Витю Третьякевича. «Девчата!— окликнул нас Иван.— Чего невеселы, чего носы повесили?» — «Тебе бы все шутить,— обиделась Августа.— А нам вот повестки принесли».—«Повестки? Это уже серьезно,— заметил Иван и многозначительно улыбнулся:— А вы приходите к нам в клуб. Может, и придумаем что-нибудь». — «А в самом деле, приходите! — подхватил Третьякевич. — Августа, ты же танцуешь хорошо и поешь. И на гитаре обе играете... Приходите, девчата!» — «Да ты что,— тут рассердилась и я,— хочешь, чтобы мы немчуру развлекали? Ну уж дудки, никогда этого не будет!»— «Ты меня обижаешь,— сказал Иван спокойно. — Разве мы не остались друзьями? Разве я желаю вам зла или вы мне больше не доверяете? Как вы думаете, пошел бы я сюда только развлекать их?...» Мне показалось, что слово «только» Иван произнес как-то по-особому, а слово «их»— с непередаваемым презрением. «Мы вас в списочек внесем, зарегистрируем в дирекционе...— сказал Виктор, улыбаясь.— Все будет чин по чину. Станете вместе с нами петь, танцевать, ломать ваньку... Учтите, мы ведь не всех принимаем...» В голосе Виктора прозвучал таинственный намек.

Так мы стали участницами художественной самодеятельности, в которой нашли спасение от «черной биржи» многие наши товарищи».

Из воспоминаний Г. М. Арутюнянца, 1964 г.:

«Наши ребята и девушки заняли в театре все посты: его директором стал Женя Мошков, администратором — Ваня Земнухов, руководителем оркестра — Виктор Третьякевич. В оркестр входили Сергей Тюленин, Володя Загоруйко, Василий и Сергей Левашовы и другие. Играл на мандолине и я. А вездесущая Люба Шевцова участвовала и в оркестре, и в танцевальном коллективе, и в драмкружке, и в хоре. Она с артистическим мастерством исполняла все роли и была ведущей солисткой».

После того как администрации клуба — Мошкову и Земнухову — удалось спасти от отправки в Германию многих членов «Молодой гвардии» (и не только их), биржа труда на какое-то время выпала из поля зрения юных подпольщиков. Они были заняты подготовкой концерта, рассматривая его как важнейшую пропагандистскую акцию, направленную против оккупантов и их прихлебателей из полиции и городской управы. А между тем вербовочная комиссия «Бавария II» подготовила огромные мобилизационные списки. Так называемые «рабочие карточки» получили более двух тысяч краснодонцев в возрасте от 15 до 45 лет. В основном это были девушки и юноши. Именно они — молодые, цветущие, здоровые — прежде всего интересовали фашистских рабовладельцев.

В первой половине декабря оккупанты намеревались отправить всю партию насильно завербованных людей на каторжные работы. На станции Верхне-Дуванной уже готовились для них специально оборудованные товарные вагоны...

Накануне первого концерта нового молодежного театра, который рискнули приурочить к Дню Конституции (авось немцы не догадаются!), на квартире Кошевого проходило очередное заседание штаба «Молодой гвардии». Когда оно уже подходило к концу, раздался условный стук в окно. Елена Николаевна, мать Олега, открыла дверь и впустила в комнату засыпанную снегом Любу Шевцову. Она была чем-то сильно взволнована и тяжело дышала, словно за ней гнались. Новость, которую Люба узнала в фельдкомендатуре (заводя знакомства среди немецких офицеров, отважная разведчица выдавала себя за дочь крупного украинского промышленника), могла потрясти даже самую черствую душу.

Так «Молодая гвардия» узнала о готовящейся массовой депортации краснодонцев в Германию. В повестку заседания был включен еще один вопрос: о немедленном уничтожении фашистской биржи труда. Голосование было единогласным — сжечь проклятое «гнездо рабства», а вместе с ним и все документы завербованных. Чтобы отвести от себя подозрение в причастности к поджогу, решили совершить это во время концерта.

Из воспоминаний В. И. Левашова, 1970 г.:

«Открылся занавес... Из-за кулис вышел в темно-сером костюме, при галстуке, в очках Иван Земнухов.

— Начинаем наш концерт! — несколько напрягаясь, произнес Иван. — В программе концерта самые различные жанры: стихи, песни, танцы, выступление струнного оркестра. Первым номером исполняется стихотворение «На смерть поэта».

Все ждали, что ведущий назовет имя автора и исполнителя. А Иван молчал. Потом вдруг сам начал читать:

Что слышу я? 
Печаль постигла лиру, 
Уж нет того, чьи, прелестью дыша, 
Стихи взывали о свободе к миру, 
Живою силой трепеща.

Что он, перепутал? Это же не Лермонтов. Какие-то незнакомые стихи.

А Иван продолжал:

Кто не искал с глупцами примиренья,
Услышавши холодный ропот их,
Кто видел родины истерзанной мученья,
Кто для борьбы чеканил стих.

Зал затаил дыхание. А Земнухов читал все громче, все выразительнее. И зал зааплодировал. Хлопали дружно и долго.

Когда установилась тишина, Земнухова на сцене уже не было. На его месте стоял Виктор Третьякевич. Он объявил:

— Иван Земнухов прочитал вам собственное стихотворение. Оно написано на смерть Михаила Юрьевича Лермонтова...»

Из воспоминаний И. В. Туркенича, апрель 1944 г.:

«...Ночь выдалась темной и ветреной. Сергей Тюленин, Люба Шевцова и Виктор Лукьянченко еще засветло засели в густом кустарнике, к которому примыкала западная стена биржи... Они дождались темноты, бесшумно подползли к зданию, осторожно выдавили стекло в одном из окон и проникли внутрь. Люба знала, что в коридоре находится часовой... Дверь комнаты, в которую они попали, оказалась закрытой, и Люба с Сергеем, оставив Виктора в этой комнате, отправились в другую часть здания. Несколько палочек артиллерийского пороха и пузырек бензина, захваченного Любой, оказалось достаточным, чтобы поджечь портьеру, матерчатый диван и стол, заваленный бумагами. Виктор поджег стены машбюро, обитые материей... Через несколько минут герои были уже за пределами здания».

Из воспоминаний Н. И. Иванцовой, 7 октября 1943 г.:

«На рассвете Ваня (Земнухов — В. Б.) постучал в окно. Я вышла. Над городом полыхало зарево. Улыбаясь, Ваня сказал:

— Горит биржа труда. Фашистам снова придется поработать над списками. Поезд в Германию задержан «по непредвиденным обстоятельствам...»

LegetøjBabytilbehørLegetøj og Børnetøj