Глава 8. "Верю, как себе самой"

Мы любим сестру, жену и отца,
Но в муках мы мать вспоминаем.

Николай Некрасов 

...Лидочка маленькая, в голубом платьице, которое так идет к ее огромным васильковым глазам, чем-то похожая на елочную игрушку, стоит посреди комнаты и читает стихотворение о Ленине из книжки, которую купили ей родители. Вокруг - дети, взрослые, но ее голосок звучит смело и уверенно:

Его уж нет, недвижно тело,
Жизнь догорела как свеча,
Но не умрет живое дело,
Бессмертно имя Ильича.

Вдруг девочка замолкает. Откуда-то со стороны к ней подбираются огромные грубые руки с закатанными зеленоватыми рукавами, а ветер, ворвавшийся из распахнутого окна, рвет большую штору, и она обвивает, прячет, уносит Лидочку. Дарья Кузьминична хочет вскочить с места, броситься дочери на помощь, но ноги не слушаются ее, и тогда она кричит тяжело и надсадно, будто у нее вырывают душу.

- Ну что ты, мать, снова стонешь во сне, успокойся,- слышала встревоженный голос мужа, Макара Тимофеевича, и, открыв глаза, не сразу понимала, что видела все тот же мучительный, годами много раз повторяющийся сон.

По каким- то необъяснимым законам подсознания Лида всегда виделась матери маленькой - семи-восьми лет. Менялась на ней только одежда: иногда это голубое платьице, иногда синяя матроска, та самая, в которую она принарядила дочку, когда они шли фотографироваться вдвоем на память. Вон он над стареньким диваном, увеличенный тот снимок, с которого они смотрят, обе такие похожие и счастливо безмятежные.

И все-таки матери хотелось хотя бы раз увидеть во сне дочь взрослой, такой, какой она была в те страшные месяцы фашистской оккупации, перевернувшей всю их жизнь, как-то сразу возмужавшей, неунывающей, с лицом бесконечно милым и прекрасным. Нежные гармоничные линии, глаза, как два озерца в темных ресницах, пушистые волосы - она всегда видела Лиду словно наяву, и только в последнее время легкой паутинкой стало затягивать родной дочерин образ...

Когда Дарья Кузьминична умерла, ей было больше восьмидесяти. И даже в таком возрасте можно было разглядеть в ней щедро подаренную природой красоту - в четком медальонном профиле, в горделивой осанке крупного налитого тела, в руках, способных любую, самую тяжелую работу делать легко, изящно. Дочь простого шахтера, она в свое время не смогла получить образования и, всегда сожалея об этом, тянулась к знаниям, много читала. Где только могла, покупала книжки и старшему сыну Николаю, и младшей Лидочке. К школе ее дети были хорошо подготовлены: семилетняя девочка хорошо читала, знала наизусть много стихов, была развитой и смышленой.

Училась Лида в школе № 22 имени Шевченко поселка Краснодон. Здесь вступила в комсомол. Вскоре после этого ее утвердили пионервожатой, и она охотно помогала детворе учить уроки, под гитару разучивала с мальчишками и девчонками песни, ставила танцы, которым сама научилась в школьном балетном кружке.

Если Лиде случалось заболеть, вся красно-галстучная братия, шумная и озорная, вваливалась к своей вожатой на квартиру, чтобы справиться о ее здоровье. Лида радостно встречала гостей, а Дарья Кузьминична принималась угощать кого пряником, кого горстью сушеных абрикосов или орешков. И откуда ей тогда было знать, что много лет спустя такие же ясноглазые мальчишки и девчонки с красными галстуками на груди, с которыми всегда вяжется образ ее дочери, будут болью и памятью...

...Враг приближался к Краснодону. Макар Тимофеевич Андросов, работавший в то время начальником шахты № 18, все дни пропадал на работе. 16 июля он пришел раньше обычного, попросил жену собрать вещи: уходят последние подводы с эвакуированными.

Лида ушла с отцом. Но через несколько дней, когда в поселке уже хозяйничали гитлеровцы, они возвратились домой: им перерезали путь наступающие вражеские части.

Ночью Макара Тимофеевича забрали в поселковую полицию, а к вечеру следующего дня под конвоем погнали в краснодонскую городскую тюрьму.

Дарья Кузьминична, собрав в узелок еду, отправилась в город, надеясь увидеть мужа. Пятнадцать километров до Краснодона, которые раньше она проходила легко и незаметно, показались ей бесконечными. Всю дорогу думала о муже с добрым чувством, с благодарной любовью. Судьба послала ей достойного, честного и трудолюбивого спутника жизни. Вспомнила почему-то, что познакомились они на пожаре. Там Макар Тимофеевич, как рассказал впоследствии, увидел свою будущую жену - статную, сильную, легко перебрасывающую из руки в руку ведра, полные воды. Тогда и полюбил свою Дашу...

Жили Андросовы в уважении друг к другу, двоих детей на ноги поставили. Жизнь была светлой, радостной. Все разрушили гитлеровцы. "Нет на вас, проклятых, моего Коли с танком",- подумала вслед промчавшемуся грузовику, в кузове которого сидели с автоматами вражеские солдаты, орущие песню. На какую-то минуту ей показалось странным, что эти молодые парни, стреляющие в беззащитных женщин и детей, способны еще и петь.

В краснодонской тюрьме Андросовой удалось коротко повидаться с мужем. В синяках и кровоподтеках, сильно похудевший, он торопясь рассказал, что сидит в одной камере с коммунистами Валько и Зиминым.

- Видела бы ты, как мучают Валько,- говорил Макар Тимофеевич жене.- Где только силы берутся у Андрея Андреевича, молчит как каменный.

Дома Дарью Кузьминичну ожидала "новость": в ее отсутствие полицейские, подъехав на подводе, "конфисковали" все, что было у Андросовых в квартире, вплоть до будильника.

- Не сокрушайся, мама,- успокоила ее Лида.- Живы будем, наживем новые вещи. Люди сейчас не то теряют.

И Дарья Кузьминична в душе согласилась с ней: "И то правда".

Наступила тревожная, суровая зима второго военного года.

Все, что осталось после дочери,- книги, тетради, мелкие личные вещи - Андросовы роздали: в музей "Молодая гвардия", в школы, где созданы уголки юных краснодонских подпольщиков. С одной-единственной вещью никогда не расставалась Дарья Кузьминична - копией небольшого дневника, который Лида вела во время оккупации. Его оригинал стал музейной реликвией, а машинописная копия любовно переплетенная Николаем Макаровичем, ныне парторгом одного из совхозов Ростовской области, бережно сохраняется родителями.

Часто брала в руки этот дневник Дарья Кузьминична, читала. И как будто откуда-то из далекой дали слышала Лидин голос с его характерной звенящей ноткой, зримо представляла себе события, запись которых так сдержанно и кратко делала дочь. Многое из прошлого вместили осторожные строчки, и оно оживало, врывалось сполохами немеркнущей памяти.

"25.XI.1942 года. Среда. Мы уже пятый месяц являемся оккупированными. Буду писать о дружбе. Ведь без дружбы никак нельзя. Она наилучшее в нашей жизни, и особенно в этот тяжелый период. Нас, комсомольцев, каждый день заставляют ходить отмечаться в полицию",- писала Лида в дневнике.

...Лучше, чем кто-либо другой, Дарья Кузьминична видела, как тяжело приходилось ее дочке. С оккупацией Лида и ее сверстники утратили все самое дорогое, чем жили. Враги отняли у них свободу, радость, независимость. Каждый новый день приносил молодежи новые унижения.

Лида отходила сердцем только в обществе своих друзей. Они часто собирались на квартире у Андросовых, и мать с отцом никогда не возражали против этих встреч, понимая, как необходимы они ребят в эти черные дни. После дружеских бесед с Ниной Кезиковой, Надей Петлей, Надей Петрачковой, Ниной Старцевой, Колей Сумским, Володей Ждановым, Шуриком Шищенко - поселковыми ребятами, с которыми Лида училась в одной школе она становилась мягче и сильнее.

О том, что в поселке стали появляться листовки, призывающие к борьбе с фашистскими захватчиками, что кто-то перерезал телефонные провода, Дарья Кузьминична слышала от соседей не раз. Ей говорил о них и Макар Тимофеевич, которого все-таки отпустили домой после месячного ареста.

"Не покорились люди фашисту,- думала женщина.- Если подают голос, значит, не боятся расправ верят в победу".

Мысль о том, что к этим листовкам может бы причастна и ее Лида, Дарья Кузьминична упорно гнала от себя, хотя и понимала, что дочка и ее товарищи-комсомольцы не будут безропотно принимать "новый порядок". И все же Лида казалась матери такой еще юной, такой слабой...

Однажды Дарья Кузьминична услышала быстрый шепот дочери. Лида говорила Нине Кезиковой:

- Еще надо будет на здании полиции листовки повесить.

Мать застыла как вкопанная. И страх за дочку и обида захлестнули ее горячей волной. Как только за Ниной закрылась калитка, она набросилась на Лиду:

- Какая же ты дочь, если скрываешь от меня свои дела! Разве ж я чужая тебе или жила не по правде! 

Лида ласково, мягко посмотрела на мать. Потом, помолчав, заговорила:

- Сердце твое больное я жалела. Вот и молчала. А верю тебе, как себе самой. И, если хочешь, кое-что могу тебе рассказать. Ты помнишь, мы ездили с тобой хлеб менять, тачку везли. Я листовки разбрасывала до самой Каменки, и там, в селе, под забором клала. Мне было легче, что ты не знаешь об этом, не волнуешься. С друзьями мы решили: будем бороться с фашистами, чего бы нам это ни стоило. 

Они проговорили допоздна. И сколько раз потом Дарья Кузьминична, охраняя собрания юных подпольщиков, дежурила за калиткой своего дома, пристально вглядываясь в темноту, вздрагивая при каждом шорохе.

"16 декабря. Сегодня приходил Коленька, вместе проведали Нину. Как я привыкла к Коленьке! Все кажется, что вот он уйдет куда-то от меня и не вернется. Да, в жизни все случается".

"20 декабря. Ночью в 11 часов папа пришел с работы и сказал, чтобы мы вышли на улицу и послушали гул орудий. И я и мама слушали. Как радостно и в то же время жутко".

"25 декабря. В 11 часов приходил Коля. Ходили с Ниной в полицию. Шли по железной дороге, видели Ш. Выполнили задания все".

Этими строчками завершились Лидины дневниковые записи, оборванные резко, как недопетая песня.

После того, как Дарья Кузьминична узнала о подпольной работе своей дочери, Лида и ее друзья стали меньше прятаться от нее со своими делами. И Дарья Кузьминична теперь уже знала: если девчата идут "погулять в Ореховой балке", "наведаться в город к знакомым", значит им предстоит выполнить важную и нужную работу.

После таких отлучек Лида обычно приходила домой уставшая, измученная внутренним напряжением, и, случалось, засыпала, даже не раздевшись, согнувшись калачиком на старом диване. И тогда мать бережно прикрывала ее худенькие плечи старой фуфайкой, боясь потревожить и без того беспокойный дочерин сон.

Накануне Октябрьских праздников Коля Сумской принес в дом купленную в Краснодоне красную краску. Они о чем-то пошептались с Лидой, а потом она сказала:

- Мама, ты можешь помочь мне? Нам нужен флаг. Наш, советский. Понимаешь?

- Чего же тут не понять? Но тебе за краску браться нельзя. Ты же ходишь в полицию отмечаться, увидят там твои пальцы в красной краске - долго ли до беды?

Вечером при свете "шахтерки" мать принялась красить большой кусок материи. За ее действиями внимательно наблюдали Лида, Нина Кезикова и Надя Петля.

Вот как расскажет об этом вечере спустя годы в своих воспоминаниях Дарья Кузьминична:

- Крашу я и приговариваю вслух: "Это за нашу Родину, за 25-ю годовщину Октября". Когда заалело на всю комнату большое пурпурное полотнище, Лида подскочила ко мне, обняла: "Мамочка, как я люблю тебя за то, что ты такая отважная и не побоялась нам помочь".

Вешать флаг пошли вчетвером - Николай, Лида, Нина Кезикова и Александр Шищенко. Но возле шахтной трубы, где намечалось прикрепить знамя, увидели дежуривших полицейских. Не удалось ребятам задуманное, о чем они впоследствии долго жалели.

Коля Сумской... Как часто встречается в дневнике Лиды имя этого паренька. Часто вспоминала его и Дарья Кузьминична. Раньше, чем дочка сама себе в этом призналась, почуяло материнское сердце эту Лидину привязанность к юноше. Мать всегда помнила, как вспыхивало радостью лицо дочери при каждом его появлении, как ласково произносила она его имя.

Когда после ареста Володи Жданова забрали и Николая, Лида вся сникла. Дарья Кузьминична, возвратившись с базара, застала Лиду в слезах. Положив голову на руки, она плакала так безутешно и горько, что мать поняла: случилось непоправимое. Узнав, в чем дело, стала просить девочек немедленно уходить из поселка.

- Коля мне сказал: если меня арестуют, работайте не покладая рук, немного осталось до нашей весны. Пока не выручим ребят, уходить нельзя,- ответила на это Лида.

Ночью семья проснулась от грохота - чем-то тяжелым стучали в дверь, доносилась ругань. Открыла дверь Дарья Кузьминична. Вошли четверо. Одного из них Андросова узнала сразу - это был заместитель начальника поселковой полиции Изварин.

- Лампочка есть? - гаркнул он.

- Есть "шахтерка".

- Ну, так зажигай скорей.

Начался обыск. Полицейские сначала перевернули постель хозяйки, потом все вчетвером подошли к кровати, на которой лежала Лида. Она была удивительно спокойна, только щеки горели огнем. Когда Изварин присел на корточки возле стоявшей около кровати тумбочки, девушка дерзко посмотрела ему в глаза и с откровенной насмешкой произнесла:

- Все же трудно делать обыск при таком неважном свете.

Мать подумала, что вражеский прихвостень тут же ударит Лиду - столько звериной злобы отразилось на его одутловатой физиономии. Но тот только многозначительно пообещал:

- Пойдешь сейчас с нами, и там, в полиции, мы тебе присветим, надолго запомнишь...

Пока заканчивался обыск, Лида, уже одетая, стояла в дверях, облокотившись о притолоку. И вдруг взгляд Дарьи Кузьминичны упал на брошку, приколотую у Лиды на груди: в простеньком ободочке была вставлена маленькая фотография Коли Сумского. Ведь это же было лишней уликой!

Улучив момент, глазами показала дочке на брошь и протянула руку. Лида поняла, незаметно сняла брошь и отдала матери.

Спустя два дня от знакомой молодой женщины Шуры Щербаковой, выпущенной из полиции, Андросовы узнали, что было с Лидой после ареста.

Как только девушка переступила порог полиции, начальник Цыкалов вызвал ее на допрос и потребовал назвать имена участников подпольной организации. Сначала уговаривал, потом стал грозить. Молчавшую Лиду били плетками до тех пор, пока она не потеряла сознание. Тогда палач открыл дверь камеры и крикнул Шуре и Жене Кийковой:

- Выбросьте эту комсомольскую сволочь на снег!

Девушки осторожно вынесли безжизненное худенькое тело во двор, стали оттирать снегом. Какое-то время Лида лежала без чувств. Коричневый роговой гребешок - подарок Коли на день рождения, перебитый надвое, валялся рядом. Шура подняла его и, уже в камере, не ощущая собственных слез, заколола двумя половинками окровавленные волосы подруги.

...Ночью Дарья Кузьминична услышала крик соседки:

- Идите скорей, ваших детей гонят в Краснодон!

Выскочила на улицу, успев только взять со стола кусок зачерствевшего хлеба. Возле узкого мостика, что сохранился и по сегодняшний день, догнала она группу юношей и девушек, окруженных конвойными. Не сразу узнала в хромающей, избитой до неузнаваемости девушке свою Лиду. Рядом с ней шел Коля - у него был выбит глаз, и грязная повязка на лице сочилась кровью.

Когда, задыхаясь, Дарья Кузьминична поравнялась с арестованными, безуспешно пытаясь понять, что хочет сказать Лида распухшими потрескавшимися губами, конвойный ударил ее прикладом винтовки, и она тут же повалилась в снег, хватая ртом морозный воздух, поднимая неимоверно тяжелую голову, чтобы еще хотя бы раз увидеть оглядывающуюся Лиду...

* * *

Здоровье не позволяло Дарье Кузьминичне отлучаться из дома все эти годы, и, несмотря на многочисленные приглашения школьников из разных городов, она почти никуда не выезжала. Много ездил по городам Союза, рассказывая о подвиге молодогвардейцев, о своей дочери, Макар Тимофеевич. Пришлось ему как- то побывать в средней школе № 3 города Тбилиси, где пионеры и комсомольцы приняли от него священную землю Краснодона, в ряде школ Уфы, Ростова и Волгограда.

Весной 1978 года возвратился Макар Тимофеевич из Душанбе. Выступал там перед учащимися, которые организовали в своей школе музейный уголок, посвященный молодогвардейцам. Был там и портрет Лиды. Затаив дыхание, слушали его ребята, а под конец встречи кто-то из них робко спросил:

- А правда, что вы поднимали из шурфа тела молодогвардейцев? Мы читали об этом в романе Фадеева.

На этот вопрос Макар Тимофеевич ответил коротко и тяжко:

- Правда, дети.

От таджикских школьников Макар Тимофеевич привез Дарье Кузьминичне подарок - большой черный платок с горящими по краям красными цветами. Расстелив его на столе, Дарья Кузьминична молча, думая о своем, долго разглаживала шелковистую ткань рукой, словно пыталась увидеть в ней что-то понятное только ей одной.

Может быть, вспоминала, как накануне отнесла букет таких же, как на платке, огненно-красных георгин на площадь, к братской могиле, где похоронены рядом Лида и Коля и другие молодогвардейцы. Может быть, думала о том, что эти два цвета - красный и черный - сочетают в себе великую символику жизни, в которой и гордость, и печаль переплелись воедино...

LegetøjBabytilbehørLegetøj og Børnetøj