Глава 3. Иначе сын не мог

Для матерей нет горше горя, чем пережить своих детей.
Файад Хамис

 

От широкой улицы имени Лютикова этот маленький дворик отделяет приземистый забор из потемневших досок. И кажется, что в летнюю пору только он сдерживает буйство цветов в палисаднике. Теснясь, сплетаясь ветвями, темно-бордовые георгины перевешивают свои головки за ограду, а упрямая повитель посылает стебельки с разноцветными колокольчиками в самые маленькие щели - только бы вырваться на улицу, к солнцу, к людям.

Цветы были и на неизменном черном платке маленькой сухонькой женщины, часто сидевшей на лавочке возле дома. Кого она ждала? О чем думала? Какая боль неотступно терзала ее изболевшуюся душу? Не та ли, что знакома тысячам русских матерей, не дождавшихся с войны своих сыновей, дочерей?

Думается, появись близко в эту минуту художник, и он не смог бы пройти мимо - так выразительна была эта неподвижная поза на фоне яркого цветника, лицо, густо иссеченное глубокими морщинами, руки со вздувшимися буграми синеватых вен. Ушедшая в свои думы, Анастасия Ивановна могла сидеть часами, и кажется, не было силы, способной вывести ее из забытья. Но эта отрешенность оказывалась обманчивой. Стоило кому-то остановиться у решетчатой калитки, подать голос, и женщина спешила навстречу пришедшему, горестно и мягко улыбаясь.

К гостям в этом доме были привычны. И если в зимнюю пору выдавались дни, когда Анастасия Ивановна оставалась одна-одинешенька до вечера пока придет с работы дочь Нина, то летом во время школьных и студенческих каникул в доме, где жил Герой Советского Союза Иван Земнухов, с утра до заката солнца обязательно кто-то был.

Матери всегда были дороги эти люди. Вот уже сорок с лишним лет идут и идут они нескончаемым потоком к ее сыну и его товарищам. Всматривалась она в лица каждой новой группы школьников, и когда среди них увидит, бывало, мальчишку, как ей казалось, чем-то похожего на Ваню, особым светом озарялось ее лицо, и рука безотчетно тянулась, чтоб прикоснуться к вихрастой головке или угловатым плечам под белоснежной сорочкой с красным галстуком. Она безошибочно угадывала ту глубокую внутреннюю взволнованность, с которой переступали порог ее дома другие матери. Их молчание лучше всяких слов говорило о том, что они разделяют ее боль, что любовь к её младшему сыну у них материнская. И тогда она в тысячный раз отсылала свою память в прошлое, упорно отвоевывая у времени сыновний образ.

Так, каждый раз воскресая в материнском рассказе, возвращался к жизни светловолосый юноша, почти мальчик, вместе с товарищами ушедший в бессмертие.

Анастасия Ивановна всегда говорила о сыне и никогда - о себе. А ведь лучшие человеческие качества - кристальную честность, щедрую доброту, чувство долга и какую-то особую окрыленность души Ваня принял от нее, от матери...  Их развили школа, комсомол, весь строй советской жизни.

По чьей-то прихоти маленькую деревеньку в Рязанской губернии назвали Кривой Лукой. Может, за покосившиеся убогие домишки с подслеповатыми окнами, куда даже в летние дни редко заглядывало солнце, может, с намеком на изогнутую главную улицу, где жили селяне побогаче. Подступали к деревне гнилые болота, и, когда мужики свозили на гумна торфяное топливо, стоял над селом горьковатый тяжелый дух. В этом селе теплым октябрьским днем 1891 года, когда дозревали на огородах высокие, в рост человека, конопли, и родилась Настенька Капленкова.

Не учили девочку грамоте, а росла она смышленой, работящей. Рано научилась жать, вязать снопы, уж такой тонкой нитки из пушистой конопляной мычки, какая выплывала из ее быстрых пальцев, не получалось ни у кого. В семнадцать лет посватал Настю Александр Земнухов из соседней Илларионовки. Мало на то время знала она своего будущего мужа - люди рассказывали только, что мастеровал он больше по плотницкому делу и с ранних лет сам зарабатывал себе по селам на кусок хлеба. Поженились. Только стала привыкать Настенька к своему неразговорчивому мужу, как прошел слух о Германской войне.

Заголосили по селу бабы. А вскоре и на подворье 3емнуховых залетела недобрая весть - Александра забрали в солдаты. Всю ночь проплакала Настя, собирая мужнину котомку. А наутро, чуть солнце поднялось повыше, двинулись новобранцы кто пешком, кто на подводе к ближайшей станции. До самого леса босиком по остывшему за ночь песку шла она вслед за повозкой и не видела света за слезами.

Весточки от мужа за всю воину не пришло ей ни одной.

Безрадостные, похожие один на другой, как капли осеннего дождя на подслеповатом окошке избы, тянулись дни, месяцы, заполненные бесконечными крестьянскими заботами, тяжелой работой. Измаялась вся, ожидая мужа, приугасла надежда. Но однажды, возвращаясь из ближайшего леска, с вязанкой хвороста за плечами, увидела бегущую из деревни соседку.

 - Твой-то домой пришел,- задыхаясь, еле говорила женщина.

Птицей полетела Настенька. Еле пробилась в избу, полную людей, пришедших разузнать новости из далеких краев. Припала к пропахшей соленым потом гимнастерке и не верила своему счастью - вернулся.

Когда стало известно, что где-то в далеком Питере рабочие скинули царя и установили новую власть, Анастасия сначала тому и не поверила. Еле дождалась, пока пришел с работы муж. Скручивая  загрубевшими пальцами самокрутку, Александр долго и трудно молчал, подыскивая слова, понятные жене.

- Верно люди говорят. За праведную, свободную жизнь поднялся народ. Счастья всем поровну хотят завоевать рабочие. А ведут их на борьбу большевики. К примеру, село наше возьми. Сама подумай - по справедливости ли живем?

Что-то новое, тревожное и обнадеживающее входило в Настину душу с тем раздумчивым мужниным разговором. Робко верилось, что когда-то наступит светлая жизнь, где не будет места богатеям, а трудовой человек станет хозяином своей земли.

Но все тревоги на время заслонила для нее своя: личная радость. В 1920 году (А.Д. - фактическая ошибка: Александр Александрович родился в 1917 году) у Земнуховых появился первенец. Как будто просторнее стала изба, когда закачалась в углу сплетенная из конопляной веревки подцепка с горластым мальчонком, в честь отца названным Александром. А вскоре, только Сашка начал становиться на ножки, родилась девочка Нина. Прибавилось матери хлопот, а отцу думок, как прокормить семью.

Анастасия помогала мужу чем могла. До глубокой ночи дымилась в ее уголке лучинка, тусклым желтоватым светом озаряющая миловидное, утомленное лицо да проворные руки, в которых летало веретено. До трех десятков аршин полотна ткала за зиму. Было из чего пошить рубашонки ребятам, оставалось и на продажу.

Тогда, в двадцать третьем, как раз убирали просо. Доброе да густое, оно выдалось на славу, и, как принято было, все село в одночасье вышло в поле. Надо было Настасье в тот сентябрьский день остаться дома - все настойчивее стучал под сердцем третий ребенок. Да не усидела, пошла в поле вместе с другими.

А где-то пополудни, когда солнце выкатилось на небо во всем своем могущественном сиянии, резанул выстоянную раскаленную тишину женский крик. Прислушались к нему жнецы да и занялись каждый своим делом: не привычное ли дело бабам в поле рожать? Считай, половина сельских ребятишек, открыв глаза, первое, что видели над своей головой,- небесную голубень. Две соседки, подоспевшие к случаю, с добрыми словами приняли у Анастасии Ивановны крепкого мальчишку, запеленали его в материну юбку…

Спустя много лет в разговоре со сверстниками в шутку назовет Ваня Земнухов своим первым детским садом просяную загонку, где он часами лежал с "куклой" во рту из нажёванного  хлеба.

Ване не было и шести, когда он стал проситься в школу. Сначала родители только посмеялись в ответ на настойчивые просьбы своего младшего. Но однажды, сговорившись, братья вдвоем отправились в класс. Не найдя Вани ни на гумне, ни на берегу речки и не на шутку переполошившись, мать кинулась по направлению к школе. Увидев спускавшегося с пригорка зареванного сына, сразу все поняла:

- Учительница отослала домой... Сказала через два года,- всхлипывал сын, растирая кулачками слезы-горошинки по круглому лицу, усеянному веснушками.

А через год Ваня настоял на своем, уговорив родителей пустить его в школу. К тому времени уже училась и Нина, так что пришлось матери шить из холстинки третью ученическую сумку.

И разве мог кто-нибудь думать тогда, что годы спустя во дворе четырехклассной школы, где маленький Ваня вывел в тетрадке свое первое слово "мама" встанет бюст юноши с одухотворенным лицом Героя Советского Союза Ивана Земнухова...

II

К этому решению Земнуховы пришли непросто: да и кто отважится рубить сплеча, когда речь идея о перемене места жительства? Больше всех волновалась Анастасия Ивановна: шутка ли, оставить родное подворье, где все было таким обжитым, привычным, неотъемлемым от ее жизни. "Кто нас там ждет с тремя детьми, где жить-то будем?" - роились мысли, одна тревожней другой. Но последнее слово в семье было за отцом:

- Как хочешь, мать, а детей учить надо. На четырех классах, что есть в нашей Илларионовке, далеко не уедешь, время идет другое,- сказал он как отрубил.

И она согласилась. Договорились ехать на Copoкинский рудник, где Александру Федоровичу приходилось раньше бывать на заработках. Решению родителей больше всех радовался маленький Ваня: он сам собрал свои книжки, перевязал их веревочкой и все приставал к матери с вопросом: "Когда уже поедем на шахту?" Наконец день отъезда был назначен. Но он омрачился наказом отца оставить в деревне маленькую рыжую дворняжку - как, мол, будешь перевозить такого пассажира в поезде?

Уже был погружен на подводу и накрепко увязан небогатый домашний скарб, Анастасия Ивановна перецеловалась со всеми соседками, желавшими семье счастья и благополучия, а Ваня все шептал что-то мохнатому псу, крепко обхватив его за шею.

- Идем, сыночек,- просила мать, сама готовая плакать от жалости к брошенной собаке,- это хорошо, что сердце у тебя доброе. Но ехать-то надо, родимый. Идем, а то, гляди, отец сердиться станет...

Так зимой 1932 года на руднике Сорокино, названном впоследствии Краснодоном, появилась новая семья.

Поселились Земнуховы в большом бараке, обсаженном кленами, и их жизнь потекла на виду у всех. С утра, как только старшие уходили на работу, длинный коридор, освещенный маленькой электрической лампочкой, оглашался звонкими голосами: за каждой дверью было по двое-трое детей. Вся эта шумная ватага спозаранок высыпала из квартир-сот, и до темноты под окнами, обвитыми зеленью дикого винограда, стоял неумолчный, как на птичьем базаре, ребячий гомон.

Чтобы хоть как-то оградить от шума сидящих за своими книжками Сашу, Нину и Ванюшу, уже продолжавшего учебу в третьем классе, Анастасия Ивановна занавешивала свою дверь толстым одеялом. И, стоя часами в коридоре возле капризного примуса, беспокойно поглядывала на двери, прислушивалась, учат ли там, в комнате, уроки или озоруют.

Первым из-под занавеса выныривал Ваня. Сияя светлыми глазами, он, как бычок, шаловливо тыкался головой в материн передник и, опережая ее вопросы, выпаливал:

Я все знаю наизусть,
Погуляю и вернусь!

И не успевала мать сказать ему и слова, как он исчезал, чтобы появиться только перед началом уроков за связкой своих книжек и тетрадок. А мать, колдуя над булькающим варевом, прятала улыбку, дивясь про себя смекалистости младшего сына, его умению складно говорить по любому случаю, его легкости в овладении грамотой, так и оставшейся для нее навсегда чем-то таинственно-непостижимым.

Став старше, Ваня часто предлагал Анастасии Ивановне научить ее читать и писать. Но она давала неизменный ответ:

 - Молода была - не выучилась. Куда теперь за букварь садиться? Хоть бы вы уж в люди вышли.

И радовалась, видя, с какой жадностью сын-старшеклассник читает каждую новую книжку, как подолгу сидит в своем уголке, склоняясь над тетрадками, или, бормоча про себя, сочиняет стихи для очередного номера школьной стенгазеты.

Иногда проснувшись ночью и увидев свет за перегородкой, мать бесшумно выскальзывала из-под одеяла и, прикрывшись платком, подходила к своему младшему. Глядя на его склоненную над столом голову, на неудобно поджатые под себя ноги, она замирала от накатывающей на душу теплой волны нежности и, не находя слов, чтобы выразить ее, только клала свою руку на светлые мягкие волосы. Откликаясь на материнскую ласку, Ваня прижимался к ее руке.

А наутро, как бы долго он ни засиживался ночью, Ваня, наскоро перекусив, убегал в школу, держа под мышкой завернутые в газету учебники и тетрадки.

Как будто бы это было вчера, мать ясно видит такую картину. Под вечер, когда тени от старых кленов уже кажутся очень длинными, во дворе появляется Ваня. Его мигом "берет в плен" орущая малышня - друзей у девятиклассника среди детворы было множество. Сунув кому-нибудь из них свои книги, Ваня одного сажает на плечи, другого, третьего берет на руки и этаким Гулливером носит их по двору. Анастасия Ивановна не выдерживает:

- И на что это похоже? Такой здоровый, комсомолец уже, а с детьми играешься!

На это Ваня с неизменным добродушием отвечает, обнимая мать за плечи:

- Эх, мама! Были бы деньги, я бы им всем конфет накупил. А так хоть покатаю - народ-то ведь растет какой замечательный...

Перед войной Земнуховы получили новую квартиру. После барака половина дома с двумя комнатами казалась настоящим дворцом. Анастасия Ивановна сразу же разбила в огородике несколько грядок, а мужа и сыновей заставила посадить с десяток фруктовых деревьев.

Весной сорок первого они первый раз зацвели - тоненькие, будто несмелые, саженцы вишен, яблонь и груш, подставив щедрому солнцу свои веточки, облепленные бело-розовыми лепестками.

А спустя месяц Анастасия Ивановна с особой тщательностью нагладила Ванину сорочку - сын готовился к выпускному вечеру. Как хотелось матери, чтобы на вечере он выглядел наряднее обычного!

Спать она не ложилась - ждала сына. Оставив в прихожей туфли, он, радостно возбужденный, намеревался тихонько проскользнуть в свою комнату.

Но когда мать отозвалась со своей кровати, быстро подошел к ней.

- Мамочка, все было чудесно,- еле удерживая в шепоте свой срывающийся голос, заговорил он, снимая очки.- Директор вручил мне аттестат! А наши оркестранты выглядели просто молодцами - играли туш как никогда раньше. Потом мы с ребятами немного погуляли в парке. Ты уж не сердись...

А она и не думала сердиться. И, взяв из его руки свернутый трубочкой плотный голубоватый лист, тут же подошла к окошку. Еще не рассветало, но край неба тронула легкая розовая дымка ни она, ни сын еще не знали, что уже началась война. И в который раз мать пожалела, что неграмотна,- очень хотелось ей прочесть, что написано в аттестате, получить который так стремился ее сын.

 

III

С первой мобилизацией ушел на фронт старший сын Александр. И теперь все дни Анастасии Ивановны были заполнены одной и той же тревогой: жив ли? С надеждой спешила каждый раз к почтальонше - старой знакомой женщине, жадно заглядывала ей в руки, ожидая хоть коротенького письма и одновременно боясь получить недобрую весть - в город уже начали приходить похоронки. Но писем, не было, и мать возвращалась во двор к своим привычным делам: что-то зашивала, подстирывала, перемывала. Как только выпадала свободная минута, выходила к переезду выглядывать Ваню - со дня на день он должен был вернуться из Ворошиловграда, где учился на краткосрочных юридических курсах.

Иван приехал домой неожиданно и сообщил отцу с матерью, что получил назначение на работу - в Саратовскую область.

Долго молчали. Первым нарушил тишину Александр Федорович:

- Что юристом стал, хорошо. Но, наверное, не придется тебе, сынок, на место добраться. Последнюю сводку слышал?

Мать ждала, что Ваня начнет возражать, горячиться, но он, поправив очки, молча подошел к черной тарелке репродуктора и повернул рычажок. Огненным дыханием повеяло в комнате от размеренных слов диктора: "Ведя упорные бои с превосходящими силами противника, части Красной Армии отходят на восток, оставляя ряд населенных пунктов Донбасса".

А через день-другой, после эвакуационной суматохи, в городе наступила зловещая тишина. Сын попросил мать выглянуть на улицу. Сквозь щель забора она долго смотрела вдоль улицы, пока в самом ее конце не увидела мотоциклы с солдатами в серо- зеленых мундирах. Вскоре гогочущая орава поравнялась с их домиком, на ходу пристреливая зазевавшихся возле дворов кур. Захлопали калитки.

Буквально на второй день Ваня удивил мать своей "хозяйственностью". Согнувшись под тяжестью ноши, он приволок в дом покрытую ржавчиной железную печку.

- Что это, Ваня? - забеспокоилась мать.- Разве сам не понимаешь, что печке такой место только на свалке?

Ни слова не говоря, сын вышел, а вскоре вернулся с двумя ведрами глины. Темно-русые брови его сошлись на переносице в одну прямую линию, и мать поняла, что сын что-то задумал.

- Напишем на дверях, что у нас ремонт, чтобы никакая сволочь не вздумала тут расположиться, - ответил он, высыпая посреди комнаты горку красноватой глины...

Вообще с приходом немцев Ваня сильно изменился. Ей показалось, что он не только заметно возмужал, но даже в его манере разговаривать появилось что-то резкое, грубоватое. Помнится, она как-то робко спросила у него:

- Как же жить теперь будем? Есть ведь надо?

Сын подскочил как ужаленный:

- Лучше голодным сидеть, чем на фашистов работать!

И мать, враз сникшая, будто почувствовала себя неизвестно в чем виноватой, молча ушла на кухню, прислушиваясь, как тяжело, надрывно кашляет в соседней комнате Александр Федорович. В последнее время он болел все чаще, больше лежал в постели. И только изредка, когда старый недуг отпускал его измученное тело, сидя на кровати, брался за свои деревяшки: делал рамки для портретов. На городском базаре за них давали копейки - практически они-то и составляли весь "доход" семьи во время оккупации. И как уже было мечтать Анастасии Ивановне, чтобы поддержать мужа маслом и молоком, как советовал врач. Небо бы, казалось, наклонила к нему, а покормить чем получше не могла.

И каковы же были ее недоумение, растерянность, смятение, когда однажды...

В один из дней ранней осени отцу занемоглось совсем. Все тот же знакомый врач-старичок, выслушав Александра Федоровича, попросил бумаги для рецепта. Никогда не прикасавшаяся раньше к Ваниным книжкам и тетрадкам, Анастасия Ивановна подошла к его столику. Выдвинула ящик - и обмерла. В уголке сложенные аккуратно стопочкой лежали... деньги. Захлопнув ящик, мать долго не могла прийти в себя: как мог сын скрывать от семьи, от больного отца такую сумму? И потом - откуда у его деньги, как добыты они? Материнская любовь была по-настоящему оскорблена. Вечером пришел Ваня. Замерзший, занятый чем-то своим, зябко поеживаясь от холода, он привычно улыбнулся матери. Но, почуяв в ее тягостном молчании что-то недоброе, очевидно, решил перемолчать и сам. Однако долго не выдержал, через несколько минут вышел из своей комнаты:

- Что-то случилось, мама?

И тогда резко, не сдерживая себя, она заговорила деньгах, о больном отце, о честности. Ваня потемнел, как-то враз сник, будто почувствовал на плечах тяжелую ношу. Потом решительно шагнул к матери, ласково обнял ее за плечи:

- Ты видела чужие деньги, мама. Я не имею на них никакого права. Это деньги моих друзей. И я отвечаю за каждую копейку.

Сказано это было так искренне и твердо, что Анастасия Ивановна мгновенно почувствовала облегчение: ее Ваня оставался таким же чистосердечным, каким она знала его всегда, каким учила быть. Расспрашивать ни о чем не посмела, поняв, что больше, чем сказал, сын сказать не может. Не знала и не догадывалась, что ее Ваня хранил деньги, принадлежавшие штабу "Молодой гвардии". Эти средства шли по разным назначениям: юные подпольщики помогали оставшимся на оккупированной территории семьям бойцов, печатали листовки. На эти деньги Люба Шевцова подкупила немецких охранников, оказавших помощь в побеге двум военнопленным красноармейцам.

И все- таки тот памятный случай утвердил мать в догадке о том, что у ее сына существуют какие-то дела, хранимые в глубокой тайне. Будь иначе - разве пропадал бы он где- то целыми днями, а иногда и ночами? Разве засиживался бы до утра, переписывая начисто какие-то бумажки? В маленьком дворике все чаще стали появляться знакомые и незнакомые матери ребята, девушки. Они, как правило, приходили по одному , вежливо здоровались и, если Вани не оказывалось дома, просили передать всего несколько слов: "Скажите, Загоруйко приходил", "Я - Жора. Нужно, чтобы Ваня ко мне сегодня обязательно заглянул"... Некоторые имена она забывала. И тогда сообщала Ване приметы гостей.

- Невысокий такой паренек заходил, белявенький. Заикается немного.

И сын понимающе кивал головой. А как-то раз появилась возле калитки высокая чернобровая дивчина, и Анастасия Ивановна откровенно залюбовалась ее красотой. Что-то затеплилось у матери в груди: может, когда-то невесткой будет? Но Ваня после ухода девушки без улыбки, сдержанно объяснил:

- Это, мама, Ульяна Громова. Дело у нее ко мне было.

Вечерами Ваня пропадал в клубе, а однажды, улыбаясь той улыбкой, от которой всегда становилось в доме светлее, сообщил родителям:

- Я теперь - начальник. Администратором в клубе буду работать.

И, готовясь к очередному концерту, как раньше, до войны, начинал расхаживать по комнате с книжкой в руках, заучивая наизусть стихотворения.

В городе тем временем творилось страшное. Еще не остыла земля над могилой казненных в парке имени Горького (А.Д. - фактическая ошибка - парк им. Комсомола) 32 шахтеров, а каждый новый день приносил новые вести о кровавых расправах фашистов над советскими людьми.

Анастасия Ивановна почти не выходила из дому. Тягостные думы, ставшее постоянным ощущение тревоги, теперь не покидали ее. Материнское сердце не обмануло. В первый же день нового сорок третьего года Нина, вернувшись из города, прямо с порога сообщила новость:

- Говорят, сегодня полицаи арестовали Мошкова и Третьякевича.- И тут же осеклась, увидев как, стиснув зубы, побледнел Иван. Мать же, еще не подозревавшая, что значило это известие для ее сына, вздохнула:

- Господи, да за что же это они их, изверги.

Никто не ответил ей, а Ваня, накинув на плечи старую, в заплатах фуфайку, быстро вышел во двор. Через некоторое время он возвратился, достал из шкафа свое пальто, костюм, стал одеваться.

- Куда же ты? - забеспокоилась мать.- Слышишь, что делается, посидел бы дома.

Ваня медлил с ответом дольше обычного, а потом с твердостью человека, решившего для себя что-то важное, сказал, по-отцовски рубанув рукой воздух:

- Надо идти выручать товарищей, иначе нельзя.

Может быть, не зная о предательской записке Почепцова, он рассчитывал на то, что юридические знания помогут ему отвести от друзей обвинения. Из полиции Ваня не вернулся. Не сомкнувшая ночь глаз мать, только забрезжил рассвет, вместе Ниной стала собирать передачу. Завязав в платочек несколько сухарей, луковицу и котелок с компотом, они поспешили к зданию полиции. Увидев возле входа мерно шагавшего полицая с белой повязкой на руке, женщины подошли к нему. Приглядевшись, Анастасия Ивановна узнала своего бывшего соседа.

- Что с моим сыном? - спросила. И тотчас в ответ понеслась грубая брань:

- И ты, старая, будешь у нас висеть вниз головой! На тебя тоже иголок хватит, как на твоего выкормыша!

Возвращая платок с пустой посудой, немецкий прихвостень уже тише  кинул:

- Твой негодяй просил горячего принести. И ложку. Замерз, видать, но тут его нагреют...

Через несколько дней Земнуховым передали: кто-то из жителей, носивших передачу в полицию, видел Ваню сильно избитого, с волосами, слипшимися от крови.

Анастасия Ивановна перестала отличать день от ночи. Мысли о том, что святое, чистое тело ее сына, на котором она знала каждую родинку, обливается кровью и подвергается истязаниям, жгли ее каждую минуту. Хватаясь за малейшую возможность помочь сыну, мать решилась встретиться с головой городской управы Стаценко. Но тот, обругав, выгнал ее.

14 января утром, еще затемно, мать уже стояла возле полиции. За ночь леденящий ветер намел к забору сугробы, и она, подойдя к двери первой, набрала в старенькие бурки полно снегу. Заспанный полицай вскоре вынес ей переданный сыном котелок. Нащупав на его дне клочок бумажки, мать обрадованно сунула его в карман. Только повернулась уходить, сзади скрипнули двери: после ареста из полиции выпустили соседа, пожилого, заросшего до неузнаваемости. Еще не веря в свое спасение, он, узнав Земнухову, сразу заговорил о Ване.

- Кинули меня в камеру избитого. Холод такой, что душа с телом расстается. А сын твой, Ивановна, пиджачишко свой свернул, мне под голову подсунул. Горело все нутро, хоть бы воды, думаю, глоток. Так он свою бутылочку открыл, молоко мне в рот льет, сам - черный, а вроде улыбнуться хочет. Пей, говорит, дяденька...

Анастасия Ивановна узнавала своего сына. Раз за все время выменяла за Нинин платок пол-литра молока, и то он отдал его другому... Дома прочитала записку. "Чувствую себя геройски",- писал сын. На другой день Нина вернулась из полиции с неразвязанным узелком, не раздеваясь, тяжело опустилась на табуретку.

- Список на дверях висит. Ваню, Мошкова, Третьякевича и еще двадцать человек отвезли в Ворошиловград...

С вечера, напоив кипятком с сахарином Алесандра Федоровича, Анастасия Ивановна, только припав к подушке, впервые за последнее время будто провалилась в тяжелую, без сновидений пустоту. Она не знала, что произошло в ту страшную ночь, но примерно после двенадцати, когда уже наступило 16 января, мать как от удара сразу проснулась. Тяжелым молотом стучало сердце, и казалось, что оно сейчас разорвет ей грудь. Села на кровать, медленно возвращаясь к действительности, зачем-то зажгла стоявшую возле себя коптилку. С фотографии на стене, будто желая успокоить ее, улыбчиво смотрел Ваня. На той карточке он был снят со своим школьным товарищем - Ваней Носулей, круглым сиротой.

Анастасии Ивановне почему-то припомнилось, как иногда, уже в дни оккупации, приходя вместе с Носулей в дом, Ваня просил ее:

- Мам, постирай, пожалуйста, Ванину сорочку.

Она отговаривалась, ссылаясь на то, что в доме нет и кусочка мыла. Но сын, прижимаясь к ней, ласково ворковал:

- Надо, мама! Ты ж у меня хорошая.

И она, конечно, всегда уступала. Это воспоминание отвлекло мать, и она, внимательно прислушивалась к звукам, подошла к окну. Везде,  казалось, было тихо, только подвывала во дворе метель да изредка стонал во сне Александр Федорович. Но до самого утра она так и не уснула. А утром 16 января в дверь постучали чем-то тяжелым. Нина боязно оглянулась на мать, но пошла открывать сама. В хату втиснулись трое полицейских. Первый, в плотном полупальто, подпоясанном ремнем, шаря глазами по стенам, с порога кинул, ни к кому лично не обращаясь:
- Давайте одежду вашего бандита!

Второй полицай подошел к сундуку и, откинув крышку, стал запихивать в старенькую наволочку какие-то вещички: легкое Нинино платье, материну праздничную шерстяную юбку... Услышав чужие голоса, поднялся со своей кровати Александр Федорович и, опираясь на палку, застыл в проеме двери. Анастасия Ивановна метнулась на кухню и тотчас вернулась, держа на раскрытой ладони маленький, с довоенного времени хранимый обмылок.

- Может... мыла ему? - протянула руку.

Все трое полицейских переглянулись. У того, с наволочкой, по лицу зазмеилась кривая улыбка.

- А мы их уже умыли, накормили и спать положили,- хохотнул он в ответ.

Анастасия Ивановна не успела осознать скрытый смысл этих слов: став белее стены, схватился за сердце Александр Федорович и стал медленно оседать на пол. Вместе с дочкой они еле дотащили его до кровати. А когда вышли из спаленки, троих волкодавов уже в комнате не было. Только в распахнутые настежь двери рвался, вороша разбросанные на полу вещи, ледяной ветер.

Через пять дней Александр Федорович скончался.

Все дальнейшее для Анастасии Ивановны проходило как в кошмарном сне, когда какой-то частью своего существа мучительно стараешься пробудиться, вырваться из пут тягостных видений и - не можешь, снова и снова, будто с камнем на ногах, впадаешь в страшную темноту.

14 февраля, сразу после прихода наших в Краснодон, непослушными, будто ватными, ногами она вместе с матерью Володи Осьмухина - Елизаветой Алексеевной пришла к шурфу шахты № 5, где, по слухам, находились казненные фашистами краснодонцы. С остановившимся сердцем смотрела, как из черной пропасти шурфа поднимали изуродованные до неузнаваемости трупы юношей и девушек. Ваню с выкрученными руками, почти раздетого, подняли в числе последних. Сразу же узнав его и не вскрикнув, она подрезанным колосом опустилась на чьи-то руки, в какое-то мгновенье успев подумать, что Ване очень холодно и его надо бы хоть чем-нибудь прикрыть, согреть: на обнаженную грудь сына медленно падали, не тая, снежные хлопья...


IV

 
Многое изменилось в Краснодоне за последние сорок лет, пролетевших, как всадник на вороном коне. Но только в этой небольшой комнате с двумя окнами, выходящими на улицу, все остается, как прежде. Узкая железная кровать, над которой в самодельной рамке висит портрет Пушкина, старый шкаф, этажерка... На ее полках пожелтевшие  учебники, несколько разрозненных томов Пушкина, Некрасова, Андреева.

И давно можно бы заменить вышедшую из моды мебель - Нина Александровна, с которой жила мать, хорошо зарабатывает, помогал матери и Александр, учительствующий в Донецке. Но Анастасия Ивановна с ревнивой бережностью хранила нетронутыми мир сына и ту обстановку, в которой он жил. За минувшие годы тут разве что добавилось фотографий да сувениров, этих знаков людского уважения и признательности семье героя. В доме редко бывало пусто. Но изредка мать все же оставалась одна в этой комнате, где почему-то пахло яблоками и тихим боем били настольные часы, подаренные ей горняками соседней шахты.

Они оставались с Ваней наедине. Ясно и доверчиво смотрел он на мать с пожелтевшей фотографии. И тогда она, как раньше, бывало, спящему, живому шептала ему, прикасаясь к черной рамке:

- Сыночек, кровинушка моя, сокол...

Анастасия Ивановна хотела бы рассказать сыну, какой великой народной любовью окружены имена всех героев- молодогвардейцев, о том, что имя Вани носят пионерские дружины, бригады строителей, горняков, теплоходы в Сахалинском, Бакинском, Енисейском пароходствах... О том, как сердечно принимали ее в разных городах Союза. Но иногда ей казалось, что он и сам знает обо всем этом. Иначе почему же он так ясно и понимающе смотрел со своей фотографии, словно говорил: "Все хорошо, мама. И прости меня. Поступить иначе я не мог"...

LegetøjBabytilbehørLegetøj og Børnetøj