Глава 1. Три страницы одной жизни

Не припадёт к ней                 
головою памятник,
Мать не погладит                  
бронзовых волос...

Евгений Евтушенко 


Небольшой холодный класс сельской школы. Поздний зимний вечер подступил к окнам, причудливо разрисованным морозными узорами. Слабенькая электрическая лампочка бросает желтоватый свет на детские сосредоточенные, взволнованные лица. Только что в "Роман-газете" вышла "Молодая гвардия" А. Фадеева, и старенькая седая учительница после уроков вслух читает нам, семиклассникам, вдохновленные, захватывающие страницы героической летописи краснодонских орлят.

И уже за полночь, сразу повзрослевшие, необычно молчаливые, мы расходимся по домам и долго не можем уснуть, растревоженные подвигом юношей и девушек из Краснодона. Помню, как до самого утра, тщательно подбирая слова и стараясь не делать грамматических ошибок, я несколько раз переписывала письмо маме Олега - Елене Николаевне Кошевой.

Больше тридцати лет прошло с той далекой поры. Среди тысяч и тысяч писем, которые получала мать юного комиссара "Молодой гвардии", затерялось то наивное, исполненное горячих чувств, детское мое письмо...

И вот мне предстоит встреча с Еленой Николаевной - женщиной, чей светлый образ вошел в сердца миллионов людей, чья жизнь стала символом материнского подвига.

В Краснодоне найти Кошевых было легко, хотя они недавно и сменили старую квартиру. Там, где до войны и в дни оккупации жил Олег, теперь звенят детские голоса.

Здесь расположен городской Дворец пионеров. На стене, выходящей на Садовую улицу, - мемориальная доска с барельефом пяти героев-молодогвардейцев.

Новый многоэтажный дом, в котором поселились Кошевые, тоже смотрит своими окнами на Садовую, ставшую частью величественного мемориала "Молодая гвардия".

Елена Николаевна и Вера Васильевна (бабушка Вера) встретили ласково, приветливо. С больших, немного тронутых желтизной фотографий на стене смотрит Олежка - совсем еще мальчик с высоким крутым лбом и внимательными, удивительно добрыми глазами. Он будто прислушивается к тому, что рассказывает его мама. Рассказ ее - неторопливый, с мягким украинским выговором - напоминает аккуратно разложенные странички тетради, где все записи делались без черновиков, начисто. Диктовала их сама жизнь.

 

 

Страница первая

День рождения ее сына - 8 июня 1926 года - казалось, был соткан из солнца и радости. В зеленых палисадниках небольшого украинского города Прилуки, что на Черниговщине, где жила тогда семья Кошевых, цвела сирень, наполнявшая узенькие улочки чудесным ароматом.

Родители долго решали, как назвать сына. Матери очень хотелось, чтобы имя было гордым, красивым. Выпускница педагогического техникума, она хорошо знала историю, литературу и, перебирая в памяти события, легенды, нашла, наконец, то, что искала.

- Такого маленького да назвать Олегом? - недоумевал свекор, усмехаясь в длинные казацкие усы.- Ну, то уж если сами решили, будем называть его Олежеком...

Когда Елена Николаевна уходила на работу в детский сад, дед часами просиживал на увитой диким виноградом веранде, что-нибудь мастеря по хозяйству и любуясь спокойным внуком, что деловито агукал в самодельной коляске.

В семье Кошевых много читали, знали и любили украинскую народную песню. Теплыми летними вечерами, когда после рабочего дня собирались все вместе, кто-нибудь запевал старинную песню. Чаще это были Елена Николаевна и дядя Олега, его большой друг Павел Кошевой. (Павел Федосеевич Кошевой погиб на фронте в конце 1942 г.) Посадив четырехлетнего племянника на колени и тихонько покачиваясь, начинал он свою любимую песню о детях-сиротах, которых злая тетка не пустила к себе в дом, чтобы они отогрелись от лютых зимних морозов. Олег слушал внимательно и сразу становился грустным. А когда песня стихала, взволнованно теребил мать:

- Мне очень жаль тех детей. Ты бы так никогда не сделала, правда, мамуся?

Елена Николаевна прижимала светлую головку к своей груди, объясняя ему, что люди бывают добрыми и злыми. Но все же больше хороших, а ей очень хочется видеть своего сыночка сердечным, великодушным и сильным.

Она очень любила свое дитя, заполнявшее ее жизнь. Но эта любовь не была слепой. На помощь в воспитании сына приходили и знания педагогики, и раздумья над окружающей жизнью, и собственный опыт работы с детьми.

Бывало, споткнувшись о камень, упадет Олежек, и сердце у нее сожмется от нахлынувшей жалости: побежать бы, поднять на руки это теплое, бесконечно родное тельце, не дать скатиться ни единой слезинке. Но она не бросалась на помощь - хотела, чтобы сын поднимался сам, не боялся боли.

Елена Николаевна учила Олега быть чутким к чужой беде. И радовалась, видя, как он становится частью ее существа.

Как-то, готовясь к первомайским праздникам, она провела несколько вечеров за швейной машинкой. Сшила ему костюмчик и курточку с матросским воротничком.

Мальчику особенно понравилась матроска. Но буквально накануне праздника, возвратившись из соседнего двора, где жил его товарищ шестилетний Гриша - младший в многодетной семье, Олег решительно подошел к матери. Необычно серьезное лице сына насторожило Елену Николаевну.

- Я хочу тебя попросить, - поднимая на мать карие, в темных длинных ресницах глаза, начал мальчик. - У меня к празднику две обновки, а у Грини - ни одной. Давай отдадим ему мою матроску...

Понимая, как важно поддержать ребенка в его добром порыве, Елена Николаевна, к большой радости Олежки, сразу согласилась. И сколько раз потом этот огонек доброты, бескорыстия, самоотверженности, поощряемый и постоянно поддерживаемый матерью, будет озарять короткую и прекрасную жизнь Олега, притягивая к нему сердца не только сверстников, но и взрослых. Это чувство личной ответственности за счастье других всегда будет главным в его жизни. С ним он будет перед лицом товарищей давать клятву. С ним он до конца пройдет весь путь борьбы. И уже в камере, избитый, изуродованный, приговоренный к смерти, он будет поддерживать боевой дух товарищей.

Но до того у матери и сына еще было множество счастливых солнечных дней, когда вместе бродили берегом маленькой извилистой речки Удай, протекающей на околице Прилук, или, обложившись книгами, поочередно читали вслух полюбившиеся сказки и повести. Уступая настойчивым просьбам Олега, Елена Николаевна часами рассказывала ему о героической истории нашей страны, о своем отце Николае Николаевиче Коростылеве, раненном при штурме Зимнего дворца в 1917 году. Вместе они ходили в районную библиотеку за книгами, на сверкающий серебристыми искрами каток, складывали замысловатые фигуры из металлических деталей "Юного конструктора", восхищенно рассматривали экспонаты исторического музея в Полтаве, поднимались к памятнику великому Тарасу в Каневе. И день ото дня крепли их дружба и доверие друг к другу - чувства, придававшие их отношениям особую красоту и силу.
 


Страница вторая 

Над Краснодоном (в Краснодон Кошевые переехали 15 января 1940 г. по приглашению брата Елены Николаевны - Николая Николаевича Коростелёва) все чаще стали появляться вражеские самолеты. Иногда они пролетали так низко, что с земли можно было разглядеть на распластанных крыльях черную паучью свастику. Надсадно ревя моторами, фашистские стервятники обрушивали на город свой смертоносный груз.

Елена Николаевна не пропускала ни одной сводки Совинформбюро. Положение на фронте становилось все более тяжелым. Враг приближался к городу.

Елена Николаевна очень изменилась. Будто погас у нее внутри какой-то мягкий свет, придававший всему ее облику особое обаяние и притягательность. Суровее, строже стали черты бледного лица, между бровями залегла глубокая складка. Только коса - толстая, цвета спелого пшеничного колоса - по-прежнему блестящим венком обвивала ее голову; придавая невысокой фигуре Елены Николаевны горделивую осанку.

Когда мимо дома по Садовой вперемешку с военными частями пошли первые беженцы - измученные, седые от пыли женщины с плачущими детьми на руках, заскрипели колесами подводы, самодельные тачки, груженные домашними пожитками, - всегда деятельная, энергичная, она словно оцепенела, растерялась. Нужно было принимать какое-то решение, но Елена Николаевна молчаливо простаивала у ворот, дожидаясь брата. Николай Николаевич, главный геолог комбината "Краснодонуголь" в эти дни почти не ночевал дома, и ей казалось, что с его появлением придут какие-то отрадные вести.

Наконец было решено: эвакуироваться.

- Да чтобы я смотрел здесь на немецкую погань! Конечно же, уедем со своими. Правда, мама?

За день до отъезда под вечер занемогла бабушка Вера. Всю ночь металась она в жару, и Елена Николаевна не успевала менять компрессы. Отводя со лба матери седые прядки, в эти часы, проведенные у кровати больной, она с особой ясностью почувствовала, как дорога, духовно близка ей мать. Бывшая батрачка, в первые годы Советской власти Вера Васильевна вступила в коммунистическую партию, много лет работала парторгом в совхозе. Душевно щедрая, любившая добрую шутку, прямая и бескорыстная, как много передала она и дочери, и внуку...

Уехать без матери Елена Николаевна не могла. Нужно было отправлять Олега с семьей дяди Коли и группой рабочих-буровиков.

В ожидании подводы она на некоторое время осталась вдвоем с сыном.

- Это так ужасно, что мы не можем ехать вместе,- говорил Олег, встревоженный предстоящим расставанием.- Я все время буду волноваться за вас с бабулей.- Немцы придут, заставят на них работать. А разве комсомольцу можно допустить такое? Но там я сидеть не стану, пойду в армию или к партизанам. Только как вы тут будете одни?

- О нас не беспокойся. Мы уж как-нибудь... A вот тебе, сынок, надо уезжать. Да только боюсь я за тебя очень.

Мать уже не сдерживала слез, замирая при мысли, что через полчаса наступит разлука, которой может не быть конца. Что ждет Олежека, детей брата там, на забитых дорогах и переправах под бесконечными бомбежками? Доберутся ли они в тыл невредимыми?

Проводила подводу за город. И шла бы дальше, если б Николай Николаевич - всегда такой сердечный, понимающий сестру в ее душевных порывах - на этот раз не проявил твердости и не приказал ей возвращаться. В опустевшем доме, где валялись неприбранные вещи и царила гнетущая, пугающая гишина, Елена Николаевна проплакала весь вечер, теперь уже бабушка Вера, как могла, утешала дочь:

- Не у нас одних горе, доню. Всех людей взбаламутили супостаты...

20 июля 1942 года в Краснодон вступили немцы. А ровно через пять дней Олег вместе с дядей Колей и его семьей возвратился домой. Два здоровенных ефрейтора из обслуги немецкого генерала, занявшего квартиру Кошевых, сидя посреди двора на перевернутых табуретках и сыто гогоча, освобождали солдатские котелки, когда Олег, громко хлопнув калиткой, привычно вошел на родное подворье.

Елена Николаевна не поверила своим глазам. Прикрыв рот рукой, она тихонько вскрикнула. Сын сильно похудевший, будто опаленный огнем пережитого за эти несколько дней, смерил обоих "фрицев" откровенно ненавидящим взглядом, а потом уже подошел к матери, которая поспешила увести его в летнюю кухоньку, где они теперь теснились с бабушкой Верой. Накормила его и, уложив на старенькую раскладушку, присела рядом.

Ей показалось, что успокоить Олега невозможно: он клокотал от гнева, рассказывая, с какой жестокостью немецкие летчики на бреющем полете расстреливали из пулемета колонны беженцев, как мародерствовали фашисты, прорвавшие нашу оборону под Новочеркасском.

- Они хуже зверей,- вскипал он, резко поднимаясь в постели.- Ты ведь сама говорила, мама, что справедливая месть - святая. Помнишь?

Думала ли Елена Николаевна о смертельной опасности, угрожающей сыну и всей семье, когда узнала, что товарищи Олега собираются вести подпольную войну в оккупированном городе? Конечно, думала. Ведь она была матерью. Но, кроме того, Елена Николаевна была человеком, глубоко преданным советскому строю, давшему ей самой и всему народу возможность в полной мер испытать счастье свободной и радостной жизни. Именно поэтому она не могла отговаривать ребят, поднявшихся на борьбу, всем сердцем понимая, что жить на коленях они все равно не смогут.

Елена Николаевна долго была под впечатлением событий той страшной сентябрьской ночи, когда фашисты закопали живыми в землю большую группу арестованных шахтеров.

...Однажды вечером они с Олегом вышли посидеть на лавочке возле дома. Сын что-то рассказывал матери, когда тишину нарушил резкий тревожащий звук. "Будто струна оборвалась",- напишет годы спустя в своей "Повести о сыне" Е. Н. Кошевая. Потом страшные звуки повторились, до слуха донесясь приглушенные людские голоса. Кто-то запел "Интернационал", но мелодия сразу оборвалась...

Олег первым понял, что происходит.

- Мамочка, это в парке, я побегу туда. Я знаю, кого там убивают!

- Чем же ты поможешь, родной мой? - Елена Николаевна целовала его залитое слезами лицо, гладила волосы, и только сила материнской любви смогла удержать в ту минуту сына от безрассудного поступка. Как и многие жители Краснодона, Елена Николаевна знала об аресте коммунистов Валько, Зимина и многих беспартийных активистов. С первого дня прихода немцев они наотрез отказались работать на врага. И погибли мучительной смертью, живыми закопанные в городском парке.

Спустя несколько дней, вернувшись из города, Елена Николаевна застала дома нескольких ребят. Среди них она узнала Ваню Земнухова и Толю Попова. С ними сидел и дядя Коля. Увидев мать Олега, ребята смутились, кое-кто стал неумело прикрывать лежавшие на столе исписанные листки бумаги. Сын встал ей навстречу и объяснил:

- Мы пишем листовки.

А товарищей сразу успокоил:

- Не бойтесь, мама - мой друг и советчик.

Олег протянул страничку, вырванную из школьной тетради: листовка призывала население прятать молодежь от угона в Германию, повсеместно оказывать сопротивление фашистам.

В ту ночь Олег впервые за свою жизнь без предупреждения не ночевал дома, и мать до утра не сомкнула глаз: что-то новое, пугающее входила в жизнь сына, и остановить его уже было невозможно.

Утром Олег, радостно возбужденный, сообщил матери, что за ночь они распространили все листовки, а две даже всунули в карман полицаю. Она, скрыв от него свои давешние ночные тревоги, только попросила быть осторожнее, выбирать надежных товарищей.

О создании в Краснодоне подпольной комсомольской организации "Молодая гвардия" Елена Николаевна узнала от сына.

- Поздравь меня, мама,- сказал он однажды.- Я стал членом организации и дал клятву до последнего дыхания бороться с захватчиками.

Молодые подпольщики работали под руководством коммунистов. В доме Кошевых не раз бывал Филипп Петрович Лютиков - руководитель подполья, Мария Георгиевна Дымченко, Степан Григорьевич Яковлев. Часто приходила Налина Георгиевна Соколова, активная общественница, председатель городского женсовета.

Неизменно приветливая, Елена Николаевна радушно встречала каждого и никогда не досаждала Олегу расспросами. Было ясно: раз у серьезных, уважаемых в городе людей возникла необходимость встречаться с ее сыном и его юными товарищами, значит, все они делают одно большое и нужное дело. Содействовать им без лишних разговоров Кошевая считала своим священным гражданским и материнским долгом. Она охраняла проходившие у них в квартире заседания штаба "Молодой гвардии", собирала в городе нужную юным подпольщикам информацию, вместе с бабушкой Верой прятала оружие.
 
*   *   *
 

В самом конце Садовой стояло длинное одноэтажное здание, где размещалась биржа труда. Там хранились документы юношей и девушек, подлежащих угону в фашистскую неволю. Как-то вечером Вера Васильевна вышла во двор по хозяйству, а через минуту вернулась с криком:

- Пожар! Зарево на Садовой... Не биржа ли полыхает?

- Угадала, бабуля. А управа? - сразу оживился Олег, откладывая книгу.

Бабушка Вера, приподняв очки над переносицей, хитро взглянула на внука:

- А что, и управа должна гореть?

Елена Николаевна поняла, что этот поджог - дело рук молодогвардейцев. Знала она также о том, что юные подпольщики резали телефонные провода, подрывали вражеские машины, освободили большую группу военнопленных. И ко всем этим делам был причастен ее сын. Член штаба "Молодой гвардии". Комиссар.

Первого января 1943 года в городе начались аресты. Предатель выдал организацию. С группой товарищей Олег решил пробираться в партизанский отряд.

- Как только удастся соединиться с партизанами, придем на выручку товарищам. С собой я беру пятёрку: Тюленина, Борц, Нину и Олю Иванцовых. Да ты не бойся, мама, - говорил он.

Сердце подгоняло ее. Скорее, скорее, пока не явилась полиция, проводить сына из дому! Собирая Олега в дорогу, Елена Николаевна сказала:

- Не бери с собой комсомольский билет. Я его надежно спрячу.

То был единственный случай, когда сын решительно возразил ей:

- Я всегда слушал тебя, мама. Но сейчас иначе нельзя. Какой же я комсомолец без билета?

Елена Николаевна поняла, что возражать бесполезно, просительно посмотрела на мать. Не чувствуя, не замечая, как толстая игла до крови колет ей пальцы, Вера Васильевна зашила в пиджак Олега его билет. Несколько бланков временных комсомольских удостоверений он зашил в подкладку пальто сам.

Олег ушел, а в дом вскоре ворвались полицаи, гестаповцы. Кричали, требовали указать, где находится сын. Спокойно, с достоинством человека, ни разу в жизни не солгавшего, Кошевая ответила:

- Я действительно не знаю, где мой сын.

Спустя несколько дней арестовали дядю Колю, 16 января Елена Николаевна вместе с Верой Васильевной понесла ему передачу. Возле полицейской управы толпились женщины. Плача, они всматривались в списки юношей и девушек, якобы отправленных в ворошиловградский концлагерь. Каждый из двадцати трех, названных в списках, а в действительности уже казненных, был известен Елене Николаевне по "Молодой гвардии".

Каждое утро теперь возле управы вывешивались эти страшные листки с фамилиями юношей и девушек, переведенных в "концлагерь". Но весь город знал: ночью на машинах их отвозили к старой шахте и сбрасывали в шурф - мертвых вместе с ранеными. Общее горе надрывало Кошевой душу. Но то, что в списках не было Олега, поддерживало в ней огонек надежды.

Вечером у дома Кошевых остановилась тройка лошадей, запряженных в сани. В дом вошли заместитель начальника городской полиции Захаров, полицаи. Здоровый, белобрысый предатель довольно поблескивал светлыми свиными глазками.

 - А ну, давай одежду сына - всю, какая есть,- гаркнул он на Кошевую.

- Дома ничего не осталось. Все уже забрали,- замирая от предчувствия недоброго, тихо ответила Елена Николаевна.

- Это такая же правда, как то, что ты не знала, где твой сын,- грубо оборвал ее Захаров.

- И сейчас не знаю,- почти шепотом промолвила она, чувствуя, как пол медленно уходит из-под её ног.

- Зато мы знаем,- оскалился предатель.- Еще отстреливаться вздумал, негодяй. Нашего человека порешил.

- Олегу... можно еду принести?

- Еду? Да его и в Краснодоне нет. Вообще нет, понимаешь? Расстрелян твой сын в Ровеньках.

От этих слов, от нахлынувшей к проклятому палачу ненависти она словно задохнулась. И уже не слышала, как, топая сапогами, уходили из квартиры полицаи и что говорила Вера Васильевна...

11 марта 1943 года, почти через месяц после освобождения Краснодона, Кошевые узнали, что в Ровеньках будут раскапывать могилы расстрелянных. Елена Николаевна быстро собралась в дорогу. "Только б узнать, что его нет среди погибших,- молила она, судьбу, - и тогда еще можно будет надеяться, ждать". Вместе с ней пошли Нина и Оля Иванцовы. 18 марта у раскрытых могил в Гремучем лесу они провели весь день - Олега среди расстрелянных не было. И только на следующий день, когда раскопали покрытую снегом неглубокую могилу, еще не видя лица сына, Елена Николаевна узнала его по цвету рубашки, которую надевала на него перед последним расставанием. Это был он, ее родной, ее единственный ребенок. Не снег лежал на его висках - седина. Один глаз был выколот, на щеке зияла запекшаяся рана. Только волосы - русые, шелковистые, как живые, шевелились под леденящим ветром...

Когда Елена Николаевна вместе с девушками везла гроб сына к центру Ровеньков, к госпиталю, их догнала колонна красноармейцев.

Невысокий худощавый солдат, отделившись от строя, поравнялся с санками:

- Кого везешь, мать?

- Сына, - еле разомкнула она будто омертвевшие губы.

Отодвинув крышку гроба, солдат медленно стащил с головы ушанку с красной звездочкой.

- Совсем молодой... Но верь - мы отомстим за него. За всех отомстим,- произнес он и побежал догонять товарищей.

20 марта 1943 года в пятом часу вечера Олега хоронили на центральной площади в Ровеньках. Рядом с ним поставили гробы Любы Шевцовой, Виктора Субботина, Семена Остапенко, Дмитрия Огурцова. Их хоронили, как солдат, павших смертью храбрых.

Братскую могилу тесным кольцом окружили красноармейцы, жители города. Воины приспустили боевые знамена, оркестр сыграл траурный марш. Прогремели залпы салюта.

Прямо после похорон бойцы шли в наступление: недалеко возле Боково-Антрацита продолжался жестокий бой за родную землю.

Малиновое, полыхающее над горизонтом солнце как-то сразу зашло, и только тогда Иванцовы смогли увезти Елену Николаевну от невысокого холмика мерзлой земли, выросшего в центре города.

 

 

Страница третья

Серебристый воздушный лайнер легко скользит по белоснежным облакам. В салоне самолета слышатся голоса. Многие из советской делегации впервые летят в Германскую Демократическую Республику.

Откинувшись на спинку высокого кресла, Елена Николаевна прикрывает глаза. В Берлине ей предстоит много встреч, и сейчас из множества фактов, калейдоскопа событий и дел, которыми были так богаты послевоенные годы ее жизни, нужно отобрать для выступления самое главное.

Она могла бы, к примеру, рассказать о том, как сразу же после выхода Указа Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Олегу и другим членам штаба звания Героя Советского Союза в Краснодоне начали создавать музей "Молодой гвардии".

Еще шла война, а Елена Николаевна много ездила, выступая перед бойцами воинских частей, уходящих на фронт, - страстное материнское слово зажигало в сердцах воинов священный огонь, звало к возмездию. Но, возвращаясь в родной город, все свое свободное время Е. Н. Кошевая отдавала организации музея: у родных и близких молодогвардейцев собирала вещи, фотографии, книги, дневники и другие документы, оформляла экспозиции, вела обширную переписку.

Памятным событием в жизни Елены Николаевны стало ее участие в работе первого Всемирного конгресса сторонников мира, проходившего в Париже. Около четырех тысяч женщин, представительниц более 50 национальностей, стоя приветствовали мать Олега Кошевого, когда она закончила рассказ о шахтёрском городе, колыбели юных героев, об их короткой, ярко вспыхнувшей жизни. Как сестру, обнимали се матери героев французского Сопротивления. С теплой надписью передала Е.Н.Кошевой портрет своей дочери-коммунистки, погибшей в крематории Освенцима, мать Даниэль Казановы.

Елена Николаевна могла бы много рассказать о том, как продолжается сегодня жизнь Олега и его товарищей по подполью. Мчатся по стальным магистралям тепловозы, бороздят свинцовые волны океанов пароходы, перекликаются горны пионерских лагерей, названных именами молодогвардейцев. Значит, жив и ее сын, и никогда не исчезала его ласковая улыбка, не угасал свет карих, бесконечно добрых глаз.

Несколько лет назад к Кошевым пришли молодые парни. Елена Николаевна и бабушка Вера узнали среди них одного из лучших бригадиров краснодонской шахты «Таловская» Федора Лобко.

- Мы посоветовались с ребятами, - начал, немного волнуясь, бригадир, - и решили: зачислим в наш коллектив Олега и будем работать за него.

Так в забоях многих шахт Донбасса встали рядом с молодыми горняками и другие молодогвардейцы. На них были заведены трудовые книжки, а заработанные деньги перечислялись в Фонд мира. Герои вдохновляли на самоотверженный труд, они стали мерилом совести для целого поколения.

...Самолет уже пошел на посадку, а Елена Николаевна так и не решила, о чем будет говорить на предстоящих встречах. Внизу был аэродром. Она прильнула к иллюминатору - и поразилась. Будто лазурное море плескалось внизу: на взлетном поле стояли сотни немецких пионеров в голубых блузах, с красными галстуками на груди. Они приветственно махали букетами гвоздик.

Елена Николаевна, сойдя с трапа, знакомилась с представителями Немецкого Союза Молодежи. Вдруг кто-то вкрадчивым жестом притронулся к ее рукаву. Рядом стояла молодая худощавая женщина с блокнотом в руке. Темные, со стальным отливом очки закрывали почти наполовину ее и без того маленькое лицо. Представившись сотрудницей одного из заокеанских журналов, она попросила Кошевую ответить на один вопрос:

- Скажите, с каким чувством вы ступаете на землю ваших бывших врагов? - по тонким губам скользнула недобрая улыбка.

Елена Николаевна сразу поняла, что бы хотела услышать от нее иностранная журналистка.

- Что ж, мне не трудно этим поделиться,- какое-то мгновение помолчав, сказала она.- Я летела в Германию новую, демократическую, и уверена, что встречу здесь не убийц моего сына, а друзей- антифашистов. В Германии много матерей, сыновья которых были насильно угнаны Гитлером на войну. С ними меня роднит горечь утрат и общая цель - борьба за то, чтобы кровавые злодеяния никогда не повторились.

Явно не удовлетворенная ответом, журналистка отошла, а мать комиссара"Молодой гвардии" облегченно вздохнула: сама того не желая, иностранка помогла ей найти основную, самую важную мысль предстоящих выступлений перед немецкими друзьями.


*     *     *
 

Сколько было их у нее за последние годы - разных выступлении, памятных, волнующих встреч! В огромных городах и маленьких селах, со взрослыми и детьми, с соотечественниками и зарубежными друзьями - эти встречи были своеобразным свидетельством неувядающей народной любви к юношам и девушкам из Краснодона, которые совершили свой подвиг во имя Отчизны.

С 1967 года Е. Н. Кошевая на заслуженном отдыхе. Но все дни ее жизни целиком были заполнены общественными делами и заботами. Коммунистка, делегат нескольких партийных съездов Украины, член Ворошиловградского обкома Компартии Украины, она много сил и энергии отдавала патриотическому воспитанию молодежи, вела обширнейшую переписку с организациями, школами отдельными людьми. В праздничные дни на груди Елены Николаевны появились многочисленные правительственные награды -  орден Трудового Красного Знамени, орден Отечественно войны и  "Знак Почета", медали. И от их блеска будто светлело, становилось величественнее в своей простоте и скорби лицо матери, воспитавшей героя.

LegetøjBabytilbehørLegetøj og Børnetøj