Глава 7

Обстановка на фронтах резко менялась. Окруженные под Сталинградом четвертая и шестая танковые немецкие армии находились в безвыходном положении. Немецкое радио и газеты снизили хвастливый тон. Чувствовалась настороженность.

Комендант города Швейде получил строгий приказ быть готовым вывезти из Краснодонского района в Германию, всех, кто мог оказаться полезен Красной Армии и, прежде всего, молодежь.

Директору биржи труда было отдано распоряжение составить списки на все трудоспособное население Краснодонского района, особенно выделив лиц от 14 до 35 лет для отправки, в первую очередь. Начальника полиции Соликовского немцы предупредили о том, что в ближайшие дни полиция должна быть готова провести облавы по спискам, составленным биржей труда.

Работники биржи в эти дни работали круглые сутки. Списки были подготовлены за три-четыре дня. Еще летом прошлого года немцы, заняв Краснодон, отдали строгий приказ за подписью военного коменданта: все жители Краснодонского района в возрасте от 14 до 65 лет обязаны в двухнедельный срок зарегистрироваться на бирже труда, которая была срочно создана в помещении бывшей сберегательной кассы. Уклоняющиеся от регистрации, говорилось в приказе, будут считаться партизанами. Все задержанные без документов биржи труда подлежат расстрелу. Жителям, отметившимся на бирже, немцы обещали обеспечить работу и продовольственное снабжение.

На самом же деле биржа служила для учета населения и привлечения жителей на работы по восстановлению шахт, а также для мобилизации молодежи в Германию и на строительство оборонительных сооружений. Многие жители вначале считали ее безобидной организацией. Но лишь теперь, когда в городе появились листовки о готовящемся массовом угоне в Германию и о том, что списки на всех жителей уже составлены и находятся на бирже труда, стала понятна основная цель этого учреждения.

Биржа рабства называли ее краснодонцы.

* * *

В клубе как всегда с утра проводились занятия различных кружков. Шли последние приготовления к большому новогоднему концерту. Репетировал струнный оркестр. Виктор Третьякевич дирижировал, стоя в центре сцены.

Где-то за сценой слышался мелодичный переливчатый девичий голос: «Ой, казала ж мени маты...»

- Люба поет, как настоящая артистка, - улыбнувшись, заметил Сережа Левашов.

- Еще хуже, - спокойно вставил Сергей Тюленин, выходя на сцену. Лихо ударив по струнам балалайки, он, пользуясь наступившим молчанием, негромко запел свою любимую песню о Чапаеве.

- Перестань, Сережа, - остановил его Третьякевич. - Ты почему опоздал? Скоро концерт, а ты опаздываешь?

- Некогда, занят был. Я и сейчас пришел ненадолго.

Сергей пристроился в последнем ряду на каком-то перевернутом ящике.

Виктор Третьякевич настраивал мандолину. Его большие проницательные глаза были полузакрыты. Казалось, он хотел выключиться из все нарастающего шума, состоящего из различных мелодий, подбираемых на мандолинах, гитарах, балалайках.

Валя Борц, опустив крышку пианино, читала захватившую ее книгу. Виктор постучал медиатором о свою мандолину.

- Внимание.

Все утихли. Виктор взмахнул рукой, и как по команде, все шестнадцать человек одновременно опустили свои инструменты, приготовившись играть. Только один Сергей Тюленин сидел невозмутимо, положив ногу на ногу, небрежно держа балалайку наготове.

- Сергей, возьми балалайку как следует.

- А зачем?

- Ну как зачем? Красивее получается, когда из зала смотришь.

- Что я артист что ли? Давай играть, а то я скоро уйду, мне некогда.

Все громко рассмеялись. И даже Виктор Третьякевич не выдержал - улыбнулся.

Но вот шум и смех умолкли, - репетиция продолжалась.

- Что за дрянь мы играем? - с возмущением сказал Тюленин, как только закончили играть.

- Как дрянь? Ведь это танго «Аргентина», - ответил Володя Загоруйко.

- При чем тут Аргентина? Надо гопак играть или уже лучше похоронный марш, - сердился Сергей.

- Вот еще чего придумал, - с удивлением сказала Валя Борц.

- Мне пора, - невозмутимо произнес Тюленин. - Поиграли немного и хватит.

- Стой, Сергей, - крикнул ему вдогонку Виктор, - тебя Ваня искал.

- Земнухов?

- Да.

- Чего же ты раньше молчал?

Сергей повернулся и пошел в находившуюся за сценой директорскую комнату.

- Как посмотришь со стороны на него, кажется ни дисциплины, ни порядка не признает, - шепнул Сергей Левашов сидевшему рядом двоюродному, брату.

- Но это только кажется, - спокойно возразил Василий.

- Конечно. А при выполнении боевого задания можно поучиться у него и выдержке, и самообладанию, и дисциплине, не говоря уж о храбрости.

- Ты понимаешь, он с трудом скрывает свои чувства даже тогда, когда это нужно. Помнишь, недели две тому назад, приезжал сюда на репетицию Стаценко. Я тогда был рядом с Сергеем. Стаценко что-то там говорил с Земнуховым и Мошковым. Смотрю, Сергей сжимает балалайку в руке, да так, что она аж скрипит, и с такой злобой смотрит на него. Ну, думаю, придется немцам назначать в Краснодон нового «хозяина» города. Я решил подойти к Сергею, образумить его. Подошел, а он нахмурился, глаза блестят, мышцы напряглись, будто тигр к прыжку на добычу приготовился. Он заметил, посмотрел на меня, и, тяжело вздохнув, усмехнулся: «Ты знаешь, Вася, не могу сволочей близко видеть. Я и в городе стараюсь их подальше обходить. А сейчас смотрел на эту скотину и так, знаешь, трепанул бы его за жирный шиворот!.. даже не пожалел бы своей любимей балалайки: трахнул бы прямо по лысому котелку. «Да ведь не место же здесь», - говорю я ему. «Вот это только и сдержало меня», - ответил он сквозь зубы.

Через несколько минут Тюленин снова вернулся и сказал:

- Виктор, я еще посижу немного, ты не обижайся на меня.

Третьякевич хорошо знал Сергея.

- Да сиди, сиди, только не мешай.

- Нет, нет! Давай, командуй!

Вскоре через зал прошли Ваня Туркенич и Олег Кошевой.

Ваня, - стройный, высокого роста и, несмотря на то, что на нем было простое штатское пальто, подтянут, - словно по-прежнему был в рядах армии. Пальто было застегнуто на все пуговицы. Он шел уверенно, твердо, разговаривая о чем-то с Олегом, который рядом с ним казался маленьким и хрупким. Олег держал обе руки в карманах. Широкие брюки почти совсем скрывали черные начищенные туфли. На нем была каракулевая шапка и красивое шерстяное кашне, небрежно переброшенное на плечо.

Поравнявшись со сценой, Туркенич и Кошевой негромко поздоровались с ребятами и прошли в комнату директора. Вскоре оттуда вышел Женя Мошков, подошел к Виктору сзади, подождал, когда кончат песню, и спросил как бы между прочим, но так, что было слышно всем сидевшим:

- Может быть, на сегодня достаточно? А то так научитесь играть, что куда-нибудь в Германию пригласят выступать?

- Да, пожалуй, можно будет закончить, - согласился Третьякевич.

- Ну, тогда все свободны. Завтра в девять будет генеральная репетиция.

Мошков взял Виктора под руку, отвел его несколько в сторону и тихо спокойно сказал:

- Предупреди Левашовых, чтобы они остались. Сергей Тюленин знает, а остальные пусть расходятся.

Женя пошел к себе, и как бы вспомнив что-то, громко добавил:

- Виктор, заходи договориться окончательно о нашем репертуаре.

- Сейчас иду, мандолину только положу.

Все шумной ватагой бросились в комнату, где хранились инструменты, и также наперебой выскакивали оттуда, спеша на улицу. Ребята на ходу застегивали пальто, поправляли шапки. Через несколько минут шум утих. Лишь где-то в глубине клуба в одной из комнат шла репетиция хорового коллектива: слышалась песня «Реве та стогне Днипр широкий».

- Кого ждем?

- Сейчас Люба придет и начнем.

Как бы в подтверждение слов Земнухова за дверью послышался голос Любы, напевавшей «Ганзю». Она проворно вошла и всколыхнула тишину. Быстро осмотревшись, Шевцова подала руку тем, кого еще не видела и, отбросив непослушные волосы взмахом головы, а затем, поправив их рукой, направилась к братьям Левашовым, сидевшим у окна по краям длинной и высокой скамейки.

- Я с вами сяду! Ладно, хлопцы? - Не дожидаясь ответа, Люба села между ними.

Сергей Тюленин улыбнулся:

- Хоть уходи со скамейки: все равно покою никому не будет!

Его соседи громко рассмеялись.

Стоявший у стола Женя Мошков подошел к двери, повернул в замочной скважине ключ и попробовал, крепок ли запор.

- В случае чего, идет совещание, обсуждаем программу предстоящего концерта, - сказал он.

- На консультацию приглашен Ваня Туркенич: его знают в клубе Ленина, как лучшего артиста, - добавил Ваня Земнухов. Остальные здешние, - пошутил он и обвел взглядом присутствующих. Можно начинать?

- Давай, Ваня, давай! - торопил Тюленин.

Все смотрели на Земнухова. Тот встал, снял зачем-то очки, положил их на стол, полез в карман за платком; но его в этом кармане не оказалось, он полез в другой - и там не было.

Ваня Туркенич, расположившийся с другой стороны стола о чем-то думал. Наконец, Земнухов разыскал платок, протер очки и, надев их, тихо начал:

- Друзья, вы знаете, какая задача неожиданно встала перед нами?

Все настороженно молчали, не сводя с него глаз.

- Дело очень сложное. Поэтому мы решили собраться и посоветоваться, что предпринять, - продолжал Земнухов. - Нам всем известно, что через несколько дней, - когда точно не знаем, но не более как через неделю, - около пяти тысяч человек и, конечно, в первую очередь молодежь, будут вывезены в Германию. Немцы чувствуют, что скоро они будут вынуждены покинуть наш район, и пытаются сделать все, чтоб помешать Красной Армии Они рассчитывают вывезти рабочую силу к себе в тыл, а вместе с тем и будущее пополнение для нашей армии!

Он остановился, обвел всех быстрым взглядом и продолжал:

- Наша задача не допустить этого. В противном случае все, что мы сделали и все, что мы еще сможем сделать, будет равно нулю. Но как сорвать это черное дело врага? Уговаривать, призывать молодежь теперь уже бесполезно. Это было действенным средством, когда в Германию набирали добровольцев, и отправки были немногочисленными. Теперь же это средство борьбы, - я имею в виду листовки, воззвания, - отпадает. Нужны другие, более решительные меры.

Земнухов сделал паузу, будто ожидая вопроса.

- Какие? - спросил Виктор Третьякевич.

- Вот о них-то и давайте посоветуемся.

В комнате наступила тишина. Земнухов не торопил ребят: он хотел дать возможность каждому как следует обдумать все возможное, а затем решить. Он имел свой план, но высказывать его сразу считал излишним, желая проверить - совпадает ли его замысел с мнением большинства.

Туркенич сидел спокойно, но Земнухов почему-то следил именно за ним. К сожалению, он ничего не мог прочесть на лице друга.

Молчание прервал Олег.

- Конечно, трудно надеяться на то, что нам удастся спасти всех до единого.

- Но это необходимо! - перебил его Вася Левашов.

- Верно, - продолжал Олег, - но ведь не сможем же мы сделать так, чтоб они ни единого человека не увезли...

- Да они одного и не повезут! - перебил его Виктор Третьякевич.

- В этом есть доля правды и притом убедительной, - вставил Ваня Туркенич, - главное - сорвать их план вывезти тысячи людей, а с одним, даже с десятками они не станут возиться.

- Им некогда будет тогда, - добавил Женя Мошков.

- Вот именно!

- Что же ты все-таки предлагаешь? - спросил Земнухов, обращаясь к Олегу.

- Я думаю, - начал, слегка заикаясь, Олег (он заикался обычно тогда, когда волновался. При этом он торопился высказать свою мысль и еще больше заикался). - Я считаю, что мы, прежде всего, должны сообщить об этом жителям Краснодона.

- И мы это сделаем немедленно, - добавил Ваня Земнухов. Он перебил Олега, чтоб дать возможность ему несколько успокоиться и собраться с мыслями. - Мы это сделаем завтра же вечером. Расклеим в городе и развезем по всему району листовки. Но ведь этим не спасешь положение. Ясно, что немцы по спискам прикажут полиции собрать людей. Нужно не забывать и того, что нашим ребятам тоже, конечно, принесут повестки; и о них мы должны подумать.

- Ну, это тем, кто зарегистрирован на бирже, - вставил молчавший до сих пор Сережа Левашов: - надо полагать, что и наша бронь может оказаться не броней, а фанерой. Немцам станет не до театров.

- Да, Красная Армия скоро появится у Северного Донца. И тогда мы поможем нашим бойцам, выступив с оружием в руках против немцев с тыла. Мы еще раз обсудим план захвата комендатуры гестапо и полиции, как только представится первая же возможность, - сказал спокойно, но твердо и уверенно Туркенич.

- Мы тогда свою программу концерта Швейде предложим, - добавил Виктор Третьякевич, и все невольно улыбнулись.

- Верно, мы тоже не у Бога за пазухой сидим, а у Стаценко за дырявым занавесом, что у них на сцене висит! А как известно, Стаценко далеко не бог, - заключил Земнухов и обернулся к Кошевому.

- Олег, продолжай свою мысль, мы тебя перебили.

- Нужно призвать молодежь уходить из района, скрываться. - Теперь Олег говорил, почти не заикаясь, четко выговаривая каждое слово. - И нам самим нужно подготовиться к уходу из города. Не исключена возможность, что и мы не сможем удержаться в Краснодоне.

- Но куда же идти, куда?.. ведь это же не пять и не двадцать пять человек, а тысячи, - не унимался Виктор, - к тому же не каждый решится уходить из дому: того родители не пустят, а другой и сам побоится. И не забывай, Олег, что на пороге зима, а не лето.

- Это один выход, - продолжал Олег, - а другой - если нам не удастся таким путем сорвать вербовку.

- Надо полагать, не удастся, - заметил Вася Левашов.

- Тогда напасть на охрану в степи по дороге, освободить их и распустить ладей по хуторам! В том, что их погонят на Должанку, нет никакого сомнения, потому что это единственная действующая ближайшая к Краснодону железнодорожная ветка.

- Это белее подходящий вариант, - заметил Женя, - но мне кажется - это крайний случай... последнее, что мы сможем сделать… нужно что-то другое...

- Нужно уничтожить списки и этим сорвать планы немцев! - Заключил Мошков.

- А как это сделать? - спросил Земнухов, запустив руку в гладко зачесанные волосы и пальцами, как гребешком, начал их поправлять. Это был признак того, что он чем-то доволен. Этим жестом он, играя в шахматы, обычно завершал хорошо обдуманный, удачный ход. От него не ускользнуло и то, что Туркенич, до сих пор сидевший спокойно, тоже насторожился и внимательно слушает Мошкова.

Женя продолжал рассуждать вслух, он ставил вопрос и сам взвешивал все «за» и «против».

- Если просто выкрасть? Трудно, но возможно. Это оттянет дело на несколько дней, а новые списки будут составлены, ведь у них имеются регистрационные документы.

- Нет, уж тогда надо все сразу, так чтобы, они ничего сделать не могли, - сказал Олег, - а что если...

- Уничтожить!.. сжечь биржу со всеми списками и документами!.. - не вытерпел Тюленин.

Ваня Земнухов заметил одобрительную улыбку на лице Туркенича.

- Значит, наши планы совпали!

- Вот именно, Сережа! Я об этом и хочу сказать, - закончил Олег.

- И сжечь немедленно, не раздумывая, - заявил Сергей.

- Да, именно сжечь все сразу, - сказал Ваня Земнухов, - и тогда немцы и полиция потеряют всякую возможность собрать население. У них останется последнее средство - облавы без списков, без адресов. Но мы сейчас же, до поджога биржы, предупредим краснодонцев о том, что готовятся облавы для отправки трудоспособного населения в Германию на работы!.. обязательно напишем и о том, что составлены списки на тех, кого вывезут, и что они находятся на бирже труда!.. Тогда, если нам удастся уничтожить списки, все поймут, что молодежь найти не так просто, что она сможет скрываться и у себя дома, и у соседей, и в близлежащих хуторах.

- Но тут есть еще одно «но», - вмешался Туркенич.

- Какое?

- Если списки и документы в сейфах, они не сгорят.

- Сейфов на бирже нет, - сказала Люба Шевцова, до сих пор молчавшая и лишь изредка шептавшаяся то с Сергеем, то с Василием Левашовым.

- А ты откуда знаешь? - спросил Виктор.

- Раз говорю, значит, знаю, Я вчера была там.

- А что ты там делала? - удивился Сережа Левашов.

- Осматривала: мы с Ваней Земнуховым решили узнать, что, там есть и где могут быть списки.

- А я думал ты регистрироваться туда пошла, - сказал Сергей Левашов.

- Регистрируются в загсе. Немного подрастешь и пойдешь регистрироваться, - отрезала, не задумываясь, Люба и растрепала ему волосы.

Сергей густо покраснел и, не найдя что ответить, начал не спеша поправлять прическу.

- Где же эти документы хранятся? - спросил Туркенич.

- Вот этого я не знаю. Знаю одно, что кроме шкафов да столов там нет ничего, так что, если зажечь, сгорит, все и охнуть не успеют.

- Тогда дело куда проще, - сказал Туркенич.

- Значит, останавливаемся на плане поджога? - спросил Земнухов.

- Да, да! - повторили все.

- Остается решить когда, кто и как это сделает, - проговорил Туркенич. Нужно все обдумать до мелочи, так как этот вариант очень сложен. Во-первых, биржа охраняется полицией, во-вторых, она находится в центре города, в-третьих, рядом с ней жилые дома.

- Это мы все учтем, - вмешался Сергей Тюленин.

- Нужно сегодня же вечером сходить на разведку, - сказал Туркенич. - Узнать, сколько полицейских ее охраняют. Теперь надо осмотреть не внутреннее расположение здания, а все вокруг до мельчайших подробностей, как лучше подойти к бирже, где находится охрана, сколько ее.

- Сделаем. Это совсем не трудно, - заметил Сергей Тюленин и заерзал от нетерпения на стуле.

- Больше того, - продолжал Туркенич, - нужно проследить через сколько часов меняются часовые, меняются ли они вообще или дежурят, как сторожа, всю ночь без смены. Узнать, кто живет в соседних домах, если ли рядом во дворах собаки. Поджечь лучше всего часа в три-четыре утра. Да, еще одна деталь - пожарная от биржи далеко?

- А мы можем заодно и ее поджечь, - с усмешкой вставил Сергей Тюленин.

- Да нет, пожарная ничего не сделает: там ведь и пожарных нет, одна-две разбитых бочки осталась. Так что биржа может спокойно гореть, пожарные не помешают, - включился в разговор Сергей Левашов.

- Это все надо учесть, - добавил Земнухов.

- Я это учту, - серьезно заметил Сергей Тюленин.

- А почему ты? Ведь мы, кажется, еще не решали, кто будет выполнять задание!

- А кто же? - удивился Сергей, пожимая плечами и оглядывая всех присутствующих, словно желая прочитать в серьезных, сосредоточенных лицах друзей, кто же еще хочет взяться за это дело.

На голове его торчал вихрастый чуб, как видно, сегодня еще совсем не расчесанный. Это придавало живому веселому выражению лица Сережки еще более озорной вид.

- Нет, тут и говорить нечего: первая мысль о поджоге принадлежала Сереже, - значит и выполнение должно быть поручено ему! - решил Туркенич.

- Правильно?

- Вот именно, Ваня, - развел руками Сергей, с благодарностью смотря на Туркенича. И все это очень развеселило.

- Нy и потешил же ты нас, Сергей, - проговорила Люба, - я берусь идти с тобой помощником.

- А ведь это подходящее предложение! Сегодня же ступайте вечером на разведку вместе, а чтобы меньше подозрений было, будете по скверику прогуливаться! И в день поджога все как-то веселей будет, - закончил Земнухов, - кроме того, нужно, еще кого-то из ребят вам выделить.

- Ваня, я думаю Виктора Лукьянченко взять, он расторопный, да и не первый раз на задание ходит.

- Ну что же, быть по сему!

Ребята уже было начали расходиться, когда Женя Мошков вспомнил еще о чем-то. Он вернул всех и с серьезным видом громогласно провозгласил, четко произнося каждое слове:

- Господа, нашему театру выделен господином комендантом портрет великого «освободителя» Гитлера. И какой портрет! Почти в натуральную величину!

- Час от часу не легче, - сказал Олег.

- Стойте, стойте, хлопцы! Я серьезно прошу вашей помощи. Давайте посоветуемся, где его повесить.

- Его самого? - На любую веревку и на перекладину!

- Нет, братцы, я серьезно. Ваня, ты - администратор. Это твоя обязанность.

- Гитлера вешать?

- Увы, пока только его портрет!.. Но зато почти во весь рост!

- Ну что же, пойдемте, подберем ему место, - сказал Ваня Земнухов.

- Ты нам хоть покажи этого красавца кособокого, - попросил Виктор.

- Сейчас принесу, - ответил Женя.

Вскоре он вернулся с большим цветным литографским портретом Гитлера. Фюрер был изображен в профиль с поднятой головой и самодовольным видом победителя.

- Вот только рамку нужно заказать, - сказал Женя, громко, постукивая пальцами по самой челке «победителя».

- Гроб ему, а не рамку, - заметил Сергей Тюленин.

- Одно другому не мешает и не исключает, - уточнил Земнухов, - а все-таки вешать надо.

Все вышли в зал, только Сергей Тюленин взял свою балалайку, заиграл частушки и начал что-то напевать.

Долго ребята примеривали, куда получше поместить портрет. Им хотелось повесить его как можно подальше, но в то же время не следовало вызывать раздражения немцев и особенно подозрения коменданта или Стаценко.

Единодушно решили, что место ему над боковой входной дверью, на стене, которая была освещена очень слабо. Когда ребята вернулись в комнату, Сергей по-прежнему сидел в углу и играл на балалайке. Вдруг Женя Мошков вскрикнул:

- Что это, что?..

Все бросились к столу и не сразу поняли, в чем дело. Лишь когда Женя показал на свежую надпись, появившуюся на портрете, то даже его недовольство, как директора клуба, не могло остановить общего хохота. Под надписью «Гитлер-освободитель» было дописано чернилами: «от хлеба, мяса, масла и прочих продуктов».

- Что ты наделал? - обратился Женя к спокойно сидевшему Сергею.

- А ты что, не согласен?

- Что ты мелешь? Меня за это заберут в полицию! Неужели ты этого не понимаешь?

- Вообще шутка немного неудачная, - поддержал его Ваня Земнухов.

Но ребята не унимались. Их еще больше смешило спокойствие Сергея.

- Ты скажи спасибо, что я ему еще морду не успел разукрасить, а то был бы тебе черт настоящий, - заметил Сергей, усмехнулся и посоветовал: - да ты не горюй, Женя, закажи рамку поменьше и скажешь потом, что портрет не уместился - пришлось обрезать. И обрежь надпись!

* * *

…Через несколько дней, поздно ночью, когда город был погружен в сон и казался совершенно вымершим, вдоль Садовой улицы, прижимаясь к заборам, тихо, почти бесшумно, скользили три небольшие фигурки, осторожно неся с собой тяжелую канистру.

Ни звука, ни шороха. Только ветер, изредка набежав на вершины старых тополей, слегка волновал их.

Все трое шли молча один за другим, изредка оглядываясь по сторонам. Они старались быть ближе к заборам, желая остаться незамеченными, если луна выглянет из-за туч и осветит ярким светом все вокруг.

Вдруг кто-то из них натолкнулся на открытую калитку. В ночной тишине треск и скрип ее раздался, словно выстрел. Так, по крайней мере, показалось каждому. Все трое невольно присели и замерли. Наступила снова тишина. Казалось, и ночь прислушалась к этому, неожиданному шуму беспокойных людей.

- Черт возьми, таких хозяев: калитки пораскрывали, - раздраженно произнес Сережа Тюленин, шедший впереди.

- Как будто не знали, что мы будем здесь сегодня идти, - серьезно, но с затаенной усмешкой произнесла Люба.

- Если этого хозяина дома черт возьмет, мало кто станет огорчаться, - вставил Виктор Лукьянченко.

- Почему? - удивилась Люба, - разве ты знаешь, кто здесь живет?

- Знаю, конечно, Стаценко.

- Пожалуй, ты прав, - вмешался Сережа, - такого мало кто пожалеет.

- А откуда ты знаешь, что здесь живет Стаценко? - удивилась Люба, всматриваясь в еле заметные очертания дома сквозь густые кусты сирени, посаженные вдоль забора.

- Он все знает, - ответил Сергей.

И снова все замолчали. Группа продолжала свое шествие вдоль улицы.

- Вот и пришли, - нарушил молчание Сергей. - Вы подождите меня здесь, не переходите на ту сторону улицы, а я осмотрю биржу вокруг: не произошли ли какие-нибудь изменения.

Нащупав в кармане брюк рукоятку пистолета, он молча удалился, словно растаяв в ночной темноте.

Виктор поставил канистру на землю, попробовал плотно ли она закрыта, и, слегка дернув Любу за рукав, предложил:

- Садись, отдохни.

Люба присела на край и сказала Виктору, показывая на место рядом:

- Садись и ты.

- Ничего, я постою.

Тем временем Сергей осторожно подобрался к забору биржи, выходившей одной стороной на Садовую, а другой на Клубную. Он присел, чтобы лучше было видно всю улицу и меньше быть заметным самому.

Сергей не решился пройти вдоль забора с той стороны, куда выходила дверь, и где в небольшой пристройке находился дежурный полицейский. Он переполз на четвереньках улицу и перелез через забор в небольшой сквер, откуда осмотрел все здание биржи. В пристройке ровно светил огонек керосиновой лампы. Сережа постоял в кустах сквера несколько минут, показавшиеся ему целым часом.

«Спит, наверное», - подумал Сережа.

Он возвратился обратно, но теперь уже с другой стороны, с тем, чтобы посмотреть на месте ли облюбованная лестница в соседнем дворе.

- Ну, кажется, все в порядке. Можно начинать!..

- А мы уже в полицию хотели заявить о твоей пропаже, думали ты не вернешься, - сказала Люба.

Здесь, за серыми каменными стенами биржи была жизнь многих людей. Она находилась в опасности, и ее нужно было спасти, во что бы то ни стало. И как приятно было сознавать, что ты можешь сделать это!

Но там же могла быть и смерть, твоя смерть в случае неудачи или провала...

- Давай-ка вначале мы принесем лестницу на место, а затем вернемся за канистрой.

Сергей вопросительно посмотрел на Любу.

- Я подожду вас, Сережа, идите, - поняла его взгляд Люба.

Так же молча, как и в первый раз, когда уходил Сергей один, они оба пропали во тьме.

Снова наступили долгие и жуткие минуты ожидания для Любы Шевцовой. Теперь она была совсем одна. Сердце стучало, как маятник часов, отбивая секунды. Люба всматривалась в темноту, слегка прислонившись к забору.

Вот и лестница приставлена к небольшому окошку на чердаке, зиявшему черной пустой глазницей.

Ребята присели в ожидании, не раздастся ли скрип двери сторожки, которая находилась с противоположной от них стороны дома. Но все было тихо. Прерывистое дыхание и тревожные взгляды выдавали волнение, которое каждый из них пытался скрыть друг от друга.

- Слушай, Сережа, а может быть пробраться потихоньку к сторожке и запереть ее снаружи?

- Зачем?

- Ведь там же полицейский, пусть он и горит вместе с биржей. А то еще шуму наделает.

Сергей укоризненно досмотрел на друга.

- Ты же не фашист, чтоб живым человека поджечь. Он хоть и полицейский, не все-таки человек. Пусть живет паразит: и до него очередь дойдет, но не сейчас и не таким путем. И откуда у тебя такая кровожадность? - пошутил он, стараясь улыбнуться, чтоб не обидеть друга.

Но Виктор и сам понял, что сказал не то, что думал на самом деле. Он об этом говорил только для того, чтобы показать Сергею, которого он так любил и похвалу которого считал большой честью, что чувствует себя спокойно и на него можно положиться.

- Пойдем, Люба заждалась нас. Ты возьмешь мой пистолет, проберешься через дорогу в сквер и оттуда будешь следить за полицейской сторожкой и заодно по сторонам вдоль дороги. В случае чего свистни, а услышит полицейский и выскочит - стреляй. Понятно?

- Понятно?

Виктор был рад, что Сергей доверяет ему такое важное дело. Вместе с тем, ему бы тоже хотелось самому, поджечь эту ненавистную биржу. «Ну, ничего! Стоять с пистолетом в руке, охраняя своих друзей, тоже большое дело», - размышлял он.

Сергей достал из кармана брюк пистолет "ТТ".

- На, - и он протянул его Виктору. Тот жадно схватил пистолет обеими руками и засунул его в карман брюк.
- Учти, стрелять только в крайнем случае! А как биржа загорится - бегом через скверик Пионерской улице! Встретимся во дворе углового дома на Садовой. С той стороны у парка. Ясно?

- Вполне.

- Ладно, идем, - и Сергей направился к Любе.

Виктор ползком перебрался,- через дорогу в сквер, лишь зашелестели тонкие прутья кустарника, и все стихло.

- Теперь можно и за дело, - стараясь быть спокойным, произнес Сережа, - пойдем, Люба.

Взяв канистру и пристально вглядываясь под ноги, чтобы не оступиться, пошел через дорогу к бирже. Он еще раз выглянул из-за одного угла дома, затем из-за другого и подошел к лестнице. Осторожно поставив на третью ступеньку канистру, начал взбираться.

Виктор, затаившись в кустах, напряженным взглядом следил за дверью сторожки. В окне был виден свет. Стиснув в руках пистолет, Виктор держал его наготове. В любую минуту он мог выскочить на помощь друзьям, но помнил указание Сергея: стрелять только в крайнем случае, никакого шума, пока не разгорится биржа.

Все шло гладко, ему даже почему-то захотелось, чтоб вот сейчас раскрылась дверь, и из нее выскочил полицейский, по крайней мере, задание было бы выполнено с какой-то опасностью. Глаза от напряжения наполнялись слезами. Виктор расширил их, затем совсем закрыл и когда снова открыл, ему почудилось, что дверь в сторожке скрипнула. Пальцы машинально еще сильнее стиснули рукоятку пистолета.

Виктор чувствовал, как сильно бьется сердце... готово вырваться из груди... Капли холодного пота выступили на лбу. Лукьянченко замер и ждал чего-то страшного. Но кругом было тихо. И вдруг он вздрогнул... Яркий свет как вспышка молнии осветил на мгновение все вокруг. Он даже заметил фигуры Сергея и Любы, съежившиеся на лестнице. Затем ровное пламя охватило чердак здания. Сердце радостно забилось.

«Бежать теперь... только бежать вдоль сквера на Пионерскую!» И Виктор бросился вперед, спотыкаясь о кочки и раздирая себе руки и лицо колючими ветвями кустарника.

Когда он прибежал в назначенное место, Сергей и Люба уже были там; От них пахло бензином и дымом. Они тяжело дышали. Но у каждого была улыбка на лице.

- Горит, горит, проклятая! - с радостью вскричал Виктор, как только завидел друзей, не пытаясь даже скрыть своего восторга.

- Пусть теперь потушат, пусть!..

- Ладно, пошли по домам, - деловито заметил Сергей.

Все трое шли быстро, озираясь в сторону горевшей ярким пламенем биржи. Сергей выбирал дорогу так, чтобы не выходить на улицы и не встретить нигде патрулей.

- Да-а, - Сергей даже остановился, словно он что-то очень важное забыл сделать. - Ты не обратил внимание на церковь? - спросил он Виктора.

- Нет... - тоже протянул Виктор растерянно. - Я о ней забыл.

- А что случилось? - испуганно спросила Люба, не понимая, что могла означать эта таинственная перемолвка ребят.

- Да так… еще одно дельце... - и Сергей, желая замять разговор, добавил, - пустяк…

Немного помолчав, он обратился к Виктору: - Я все-таки думаю, что они сделали все, что нужно.

- Ну, конечно! Я даже и не беспокоюсь об этом, - ответил Виктор.

Люба не стала больше расспрашивать, увлеченная мыслью о только что сделанном. Ребята шли молча, усталые, но довольные.

Биржа горела, как яркий факел, взметая вверх длинные языки пламени. Облитый бензином деревянный чердак, а вместе с ним и крыша моментально вспыхнули. Пламя полезло во все щели, облизывая огненным языком каменные стены здания. Выскочивший из сторожки полицейский метался как угорелый, с ужасом смотря на разгоревшийся огонь.

Вначале он не мог от неожиданности сообразить, что произошло. Потирая заспанные глаза, бегал с карабином в руках по улице, не зная тушить ли горящее здание, бежать ли в полицию или пожарную. Затем решил выстрелить в воздух. Через несколько минут к нему сбежались полицейские, патрулирующие по соседним, улицам и привлеченные ярким пламенем пожара. Старший полицейский Севостьянов послал одного из них в полицию, а другого в пожарную, которая находилась метрах в двухстах от биржи. Остальные допытались было взломать двери и проникнуть внутрь, но не смогли. Один из полицейских кинулся к окну и смаху разбил его прикладом, но Севостьянов со злостью заметил: - Зря стараешься: там ведь железная решетка на окнах.

Проникнуть внутрь было невозможно, да в этом уже не было необходимости: с грохотом рухнул потолок, и пламя еще выше взметнулось вверх, получив новую пищу - мебель и полы. Этернит, которым была покрыта крыша биржи, трещал и беспрерывно взлетал вверх, увлекая за собой частички горящих обломков. Лишь каменные стены безмолвно стояли, преграждая путь огню и людям.

Но вот приехала, наконец, и пожарная команда. Сонный вид пожарных как бы говорил: «Стоило ли тревожить нас, когда здесь уже все догорает?»

«Что ж делать, приехали - туши», говорил такой же недовольный, но вместе с тем и испуганный вид их начальника.

- Живей, живей, - поторапливал он пожарных, - подключайте шланг к насосу. Качайте!

- Хоть бы успеть выкачать воду из бочки, пока здание догорит... и то меньше разговору будет потом, - спокойно произнес один из пожарных, качая насос.

Струя ударила по стене и та в ответ затрещала, зашипела. Вода скользнула в полыхавшее разноцветным огнем окно и исчезла в языках пламени.

Севостьянов послал на помощь пожарникам четверых полицейских.

В сквере появились первые, наиболее любопытные жители. Прибежал, схватившись за голову, Стаценко, а следом за ним и директор биржи. Он держал в руках связку ключей и с ужасом смотрел на то место, где раньше была входная дверь.

- Что же теперь будет? Что скажет комендант? - сокрушенно произнес Стаценко, - Отчего она загорелась? Где дежурный полицейский?

- Биржу поджег кто-то, - спокойно заметил один из пожарных, качая рукоятку насоса, - вон лестница догорает с той стороны здания.

Стаценко и директор биржи бросились к задней стене.

- Да, да, верно!

- Вот она, еще совсем не сгорела, - почти одновременно произнесли они с какой-то радостью в голосе.

Обломки обуглившейся и развалившейся лестницы лежали рядом со стеной, искрясь и полыхая синенькими язычками пламени.

- Соликовский приехал! - вскрикнул кто-то. Полицейские засуетились, стараясь подальше убраться с глаз начальника полиции.

Соликовский подошел к горящему зданию и спросил у подбежавшего к нему и что-то пытавшегося доложить Севостьянова:

- Отчего загорелась?

- Пока не установлено, господин начальник... пожарная команда приехала очень поздно... - как бы в оправдание ответил полицейский.

- Кто дежурил? - так же раздраженно спросил Соликовский, и, не дожидаясь ответа, добавил: - спал, конечно, мерзавец!

- Да, да, несомненно, спал, - подхватил Севостьянов, обрадовавшись тому, что начальник не повторил вопроса о том, кто из полицейских дежурил.

Когда Севостьянов прибежал, на пожаре было уже несколько полицейских, и кто из них дежурил, он забыл в суматохе выяснить.

- Ладно, потом узнаем, - Соликовский осторожно осмотрелся по сторонам, желая убедиться, не подслушивают ли их разговор: - а загорелась она, очевидно, сама… понятно? Возможно, забыли печи потушить перед уходом или окурок кто-то бросил.

- Так точно, господин начальник!

Но Севостьянову было совсем непонятно, почему именно биржа должна была сама загореться и чем это меняет положение. «Но раз Соликовский сказал, значит так нужно», - подумал он. Старший полицейский не стал особенно ломать себе голову над этим вопросом. Его смущало одно обстоятельство: кто поверит, что оброненный кем-то окурок мог пролежать так долго? Вот разве от печи? - это еще куда ни шло...

Вода в бочке кончилась. Струя, захлебнувшись и несколько раз затрещав, оборвалась. Люди, качавшие насос, остановились, вытирая вспотевшие лица.

- Слава тебе, господи, - произнес угрюмый пожарный, - теперь все.

- Что все? - переспросил его другой.

- А то, что наше дело - качай, пока вода есть. Кончилась вода, - можно и отдохнуть.

- Но дом-то горит?

- Догорает, гореть уж нечему. А ты думаешь, что он, - пожарный указал на своего начальника, - не понимал, что с одной бочкой воды после того, как рухнула крыша, можно было и не браться за тушение? Это просто для очистки совести, а вернее, страха ради, перед начальством выслуживается.

Биржа продолжала гореть, но пламя заметно спадало: догорала мебель, шкафы, рухнувшая крыша и потолок. Глазницы окон, со скрюченными от сильной жары решетками, постепенно угасали.

- Что делать теперь? - растерянно спросил у Соликовского испуганным голосом начальник пожарной команда, - вода кончилась... если ехать к водонапорной башне за переезд, то тут все догорит.

- Не трудитесь, - процедил сквозь зубы Соликовский, - подыщите лучше свое место для петли. А биржа и без вас догорит.

Тот начал что-то лепетать в свое оправдание, но Соликовский не стал его слушать и повернулся к Севостьянову:

- Соберите всех полицейских и вон тех ротозеев, - указал он на большую толпу людей, стоявших в сквере и в соседних с биржей дворах, - возьмите десяток ведер здесь у жителей. И махнул кожаной плеткой. Это должно было значить - у жителей соседних домов. Тушите, пока она горит.

- А вода? - осторожно, боясь разгневать начальника, поеживаясь, спросил Севостьянов.

- На Садовой есть колонка, метрах в ста. Набирайте оттуда.

Соликовский заметил толстую, совсем расплывшуюся фигуру Стаценко, медленно выползавшего откуда-то из-за угла дома, и не докончил фразы. Севостьянов понял приказ начальника. Через несколько минут он уже громко распоряжался собравшимися полицейскими, выстраивая их в цепочку. Загремели пустые ведра, и конвейер заработал.

Соликовский уловил в походке и тоне разговора Стаценко с директором биржи труда спокойствие, так неприсущее ему в подобные минуты.

«Что-то ты рано успокоился, господин свиное рыло», - со злобой додумал Соликовский: - «Теперь не сносить тебе головы! Ответишь за сгоревшие списки и документы».

Стаценко тоже заметил Соликовского и важно, не спеша, направился к нему. Директор биржи труда нерешительно остановился и отошел в сторону, очевидно, не желая присутствовать при разговоре двух «хозяев города».

- Что-то вы рано успокоились, господин голова? - начал со злорадством Соликовский, - может быть, вам удалось спасти документы иди хотя бы списки?

- Нет, на того, ни другого. Мне, конечно, неприятно, что так случилось, но вместе с тем я сочувствую вам, господин начальник полиции.

Соликовскому показалось, что сузившиеся масляные глазки его собеседника самодовольно сощурились.

- Вы сочувствуете мне, когда за биржу отвечать придется вам, - усмехнулся Соликовский.

- Мне? Вряд ли. Охрана биржи, как и спокойствие в городе, поручены вам, господин начальник полиции, - ядовито подчеркнул Стаценко, вытирая вспотевший лоб и затылок.

- Биржа загорелась изнутри, - стараясь держаться спокойно, но, предчувствуя недоброе, произнес Соликовский, нервно хлопая плеткой по голенищу сапога.

- Да, ее подожгли с той стороны здания, с чердака. И это на совести тех, кто ее охранял или, вернее говоря, кто должен был ее охранять. Ее подожгли партизаны.

Соликовский вздрогнул, что не ускользнуло от сверлящего взгляда головы города, хоть и сам он произнес слово «партизаны», оглядываясь по сторонам.

Начальник полиции понял, что Стаценко что-то умышленно не договаривает.

- С той стороны здания стояла лестница, прислоненная к чердачному окошечку, - Стаценко сказал именно «окошечко», понимая, что это еще больше потрясет опасного, хитрого, но сейчас совершенно бессильного перед ним соперника.

Соликовский поспешно обошел здание биржи, не обращая внимания на горящие головешки, на грязь и копоть, так что Стаценко не поспевал за ним.

- Вот они, остаточки бывшей лестницы, которая была поставлена вот так, - и городской голова прочертил руками по воздуху две линии вдоль каменной стены.

Соликовский со злобой ударил носком сапога по догоревшим, обуглившимся ступенькам лестницы.

- Да, да… - сокрушенно покачал головой Стаценко, отряхивая руки, будто он только что сам разбросал эти остатки злополучного свидетеля невиновности одного и тяжелой вины другого, - но теперь поздно: ее видели пожарные, директор биржи, ваши полицейские, и я, я тоже видел, - добавил он, желая доказать Соликовскому, что в случае необходимости он может все это подтвердить коменданту или начальнику гестапо.

Начинало светать. Появились первые признаки зари. Толпа народу вокруг биржи непрерывно росла. Люди все теснее и теснее сжимали кольцом пожарище.

- Сгорела, окаянная!

- И списки сгорели?

- Все сгорало, со всеми потрохами по ветру полетело!.. - слышалось в толпе.

- Что же теперь будет? - нерешительно спросила пожилая женщина, обращаясь не то к своей соседке - седой старушке в старом плюшевом пальто, - не то ко всем окружающим.

- А то и будет, - ответил пожилой лет пятидесяти мужчина, закуривая от фитиля кресала трубку, - что теперь они не смогут собрать и увезти силком людей. А добровольно, чай, дураков не сыщешь.

«Хорошо оказал старик! Об этом нужно будет сегодня же написать в листовках и предупредить население», - подумал стоявший рядом и молча смотревший на догорающее здание Ваня Туркенич: «Он вот сам додумался, а другим и подсказать неплохо».

- А отчего она загорелась? А почему ее не потушили сразу? - слышались вокруг вопросы.

- Отчего, отчего, - пробурчал все тот же мужчина, - наверное, не сама загорелась: кто-то о наших людях печется, спасти от немецкого рабства хочет.

- Да ты помолчи... - одернул его рядом стоящий худощавый мужчина.

- А чего мне молчать? Чай, я тут не причем. Горит, ну ж пусть себе горит на здоровье.

Старушка в плюшевом пальто наклонилась к самому уху любознательной соседки и что-то зашептала. Та утвердительно покачала головой и добавила:

- Конечно, теперь они не смогут найти вашу внучку. Успокойтесь, Мария Васильевна.

- Дай-то бог этому человеку самого большого счастья, сохрани и помилуй его господь! - Старушка долго крестилась, приговаривал еще что-то про себя.

- Он так вас и ждал, - не вытерпел все тот же стоявший рядом мужчина.

Хмурый сосед не выдержал, дернул его за рукав:

- Посмотрели, и будет, пусть и другие посмотрят! - и он решительно потянул друга. Смешавшись в толпе, они оба исчезли.

Туркенич молча слушал эти переговоры. Он радовался их счастью, но стоял все так же безмолвно, глядя на суету и гомон полицейских, тушивших пожар. Он заметил осторожно пробиравшихся Володю Загоруйко и Васю Пирожка, но не стал их останавливать.

Вдруг Туркенич увидел в нескольких шагах Земнухова. Тот стоял, заложив руки за спину, и спокойно смотрел на биржу. Осторожно, обходя стоявших в сквере людей, Туркенич подошел к нему и слегка потянул за рукав. Земнухов вздрогнул от неожиданности, но, увидев Ваню, улыбнулся. Они молча пожали руки и так же молча, наклоном голова поздравили друг друга с удачей.

- Кажется, ничего не осталось, - заметил Земнухов.

- Если не считать безмолвных стен.

- Да, но они немцам плохие помощники. Что теперь наши «господа» будут делать без документов?

- Облавы.

- Не поможет: на весь город облаву вслепую не устроишь.

- Дай бог, как сказала бы одна симпатичная старушка, - усмехнулся Туркенич.

- Какая старушка?

- А вон стоит, - и Ваня указал кивком головы в сторону, где стояли две женщины. Он рассказал другу обо всем, что слышал.

- Смотри, нашим друзьям, не терпится!

В стороне пробирались Радик Юркин и Степа Сафонов.

- Я многих видел ребят: здесь и Левашовы, и Лопухов, и даже первомайцы. Не лучше ли их отправить по домам?

- Хорошо было бы, если бы они сюда вообще не приходили. Но что же сделаешь, раз пришли, не прогонишь! Народу - посмотри сколько, так что не страшно, пусть побудут на людях. Больше узнаем, о чем говорит народ. Даже к лучшему, что мы здесь: много интересного услышим, - ответил Туркенич.

- Ладно, пойдем на Садовую, посмотрим, как тушат полицейские ведрами из колонки.

И они пошли, пробираясь впотьмах сквозь кустарник и обходя жителей, стоявших вдоль забора.

Когда Туркенич и Земнухов отошли от горевшего здания и приблизились к Садовой улице, они увидели огромную толпу людей, с затаенной ненавистью смотревшую на вытянувшуюся цепочку полицейских и пожарных, пытавшихся окончательно сбить пламя.

Стало совсем светло. Небольшой ветерок, лениво дувший до сих пор, затих. Толпа не была неподвижной и безмолвной, как казалось на первый взгляд. Люди потихоньку переговаривались, делились своими мыслями.

- Теперь дураков мало найдется пойти на биржу регистрироваться: не сегодня-завтра наши придут!

Ребята замедлили шаг, но разговор оборвался. Говоривший посмотрел на проходивших мимо незнакомцев, словно давая понять, что он говорит вовсе не для них, и они могут пройти побыстрее. Туркенич и Земнухов не заставили себя ждать, прошли мимо, довольные тем, что эта фраза совершенно незнакомого человека была выражением мысли не только его одного, а большинства присутствующих.

Шедший впереди Туркенич внезапно остановился. На его всегда спокойном лице пробежала тень тревоги. Он напряженно вглядывался в живую цепочку людей, передававших друг другу ведра с водой.

Земнухов чуть не натолкнулся на Ваню.

- Ты что? - спросил он и перевел взгляд на ту сторону улицы, куда был устремлен взор Туркенича, и на мгновение замер.

- Что ты скажешь? - спокойно спросил Туркенич.

- Пока ничего не могут оказать, - Земнухов еще почему-то сомневался в том, что увидел в двадцати метрах от себя. Но звонкий, веселый голос, донесшийся с той стороны улицы, окончательно рассеял его сомнения.

- Давай, давай!.. Ребята, поторапливайтесь, уже немного осталось. Еще разик, еще раз!..

Земнухов и Туркенич узнали голос Сергея Тюленина. Он стоял в общей цепи и вместе с полицейскими передавал ведра из рук в руки.

- Посмотри, ведь рядом с ним стоят Лукьянченко, Дадышев, Остапенко…

- Что они делают? - пожал плечами Земнухов.

- Тушат сгоревшую биржу, - усмехнулся Ваня Туркенич, - но к чему этот маскарад?

Сергей вышел из цепи и, размахивая руками, звонко закричал:

- Быстрей, ребята, быстрей!.. Уснули, что ли?

Его слова относились, очевидно, только к ребятам, но ожила вся цепь. Ведра быстрее переходили из рук в руки, от водопроводной колонки к догорающей бирже.

Суетившийся Севостьянов одобрительно похлопал его по плечу:

- Молодец, хлопец, молодец!

Сергей закричал еще громче:

- Давай, давай! Шевелитесь, господа, пошевеливайтесь!..

Земнухов и Туркенич вновь переглянулись, улыбаясь.

- Ладно, уже нечего тушить, - пробасил Севостьянов. - Кончайте!

Цепочка распалась. Сергей подбежал к бирже поближе, словно желая убедиться в правильности слов старшего полицейского. За ним последовали его юные помощники. Тюленин влез внутрь дома, что-то поковырял там на земле железным прутом и вылез обратно, взметая золу и пепел. Измазанное сажей лицо его сияло.

- Ну, спасибо, хлопцы, за помощь, - протянул Севостьянов руку Сергею.

Тюленин нерешительно подал ему свою измазанную, мокрую руку, рукавом другой вытирая пот со лба, а заодно растирая сажу на щеке. Вихрастый чуб, выбившись из-под шапки, непослушно спадал на гладкий лоб, а довольные живые глаза искрились.

Севостьянов принял это, как чувство радости за его похвалу и благодарность.

- Что вы, господин начальник, - смущенно пожал плечами Сергей и обратился к своим помощникам:

- Ну, вот что, братцы, мы свое дело сделали... И, как сказал господин начальник, неплохо. А теперь - марш по домам!

Тем временем Севостьянов, докладывая Соликовскому о выполненном приказе, не забыл упомянуть и о бойком мальчугане, который со своими друзьями помогал тушить пожар.

- Кто они? - спросил Соликовский, - выдать им всем дневной паек.

- Разрешите, я выясню, господин начальник.

Но Соликовский повернулся и пошел к саням, запряженным парой резвых лошадей.

Севостьянов тщетно пытался найти на прежнем месте предводителя ребят. Их никого уже не было. Они словно испарились, и ни один из полицейских не мог сказать, куда они внезапно делись.

- Чертенята! - плюнул Севостьянов.

А Сергей собрал в сквере, недалеко от биржи, всех своих друзей.

- Ну вот что, пока все обошлось как нельзя лучше, а поэтому надо быстрей разбегаться по домам. И не попадаться на глаза полицаям, особенно Севостьянову.

Ребята были сильно возбуждены, наперебой рассказывая друг другу о том, что каждый из них видел.

Туркенич и Земнухов тоже отошли в сторону.

- Теперь можно идти спокойно досыпать.

- Вернее говоря, поспать, - поправил Земнухов.

- Кто как, а я с вечера немного вздремнул.

Они, было, направились к скверу, но их внимание привлекла большая группа людей. Все толпились у выхода из сквера, и, повернувшись спиной к безмолвной бирже, показывали куда-то в другую сторону.

- Что там случилось? - удивился Земнухов. - Пойдем, посмотрим.

Туркенич молча последовал за ним. Ребята пробрались к группе стоявших и удивились тому, что люди смотря куда-то вверх. Одни из них смеются, другие - старики, крестятся.

Беглый взгляд на помещение бывшего клуба инженерно-технических работников, занятое и приспособленное под церковь, сразу дал понять ребятам, в чем дело. Пока горела биржа, никто не заметил, что на крест деревянного купола, пристроенного на крыше здания, был повешен красный флаг.

- Я думаю, что это дело одних рук, - сказал Земнухову Туркенич. Они подошли поближе. У входа в помещение над дверью висела большая икона. Теперь она была закрыта сверху чем-то темным. Присмотревшись, ребята различили вырезанного из картона и разукрашенного темной краской черта, с рогами и даже с веревочным хвостом.

- Теперь в этом не сомневаюсь, - промолвил Земнухов.

Они стояли, не удивляясь уже ничему, пожалуй, даже не удивились бы и тому, если бы сейчас на крыше появился сам Сергей Тюленин.

- Когда он успел это сделать? - удивился Туркенич.

- Ты не удивляйся, я не могу поручиться, что он и сейчас спокойно сидит дома, а не ушел еще куда-нибудь.

- Давай, подойдем поближе и послушаем, что говорят об этом, - посоветовал Туркенич.

Они смешались с самой многочисленной группой. Какой-то мужчина хохотал, лихо закинув вверх голову:

- Ну и молодцы! Ну и здорово! Вот уже потешали!

- Чего оскалился, окаянный? - со злобой прикрикнул на него молча крестившийся старик, напомнивший Земнухову почему-то Тараса Бульбу. - Нашел чему смеяться, сморчок!

Туркенич заметил в толпе и ту старушку, рядом с которой он стоял, когда горела биржа. Он кивком голова дал знать Земнухову, что хочет подойти к ней и осторожно начал пробираться. Земнухов последовал за ним.

Старушка крестилась исхудалыми, костлявыми пальцами, что-то шепча трясущимися губами:

- Покарай ты, господи, антихристов этих...

Ребята молча стояли, слушая ее негромкие, но вполне с определенными адресом молитвы - просьбы о всех, какие только могла она придумать, карах.

Земнухов и Туркенич переглянулись и пошли, стараясь поскорее выбраться из толпы. 

LegetøjBabytilbehørLegetøj og Børnetøj