Глава 6

В один из осенних вечеров 1942 года клуб был необычно освещен. Шел спектакль «Ой, не ходи, Грицю...», поставленный артистами Ворошиловградского областного театра.

Народу - в особенности молодежи - собралось много. Кое-кто в ожидании спектакля гулял по парку, а некоторые терпеливо ждали у входа в клуб.

Первые месяцы фашистской оккупации успели наложить свой отпечаток повсюду. Город, казалось, замер в ожидании чего-то страшного, непредвиденного. Десятки шахт, ранее наполнявшие все вокруг непрерывным дыханием жизни, скрытой глубоко под землей, теперь стояли молчаливыми свидетелями страшной катастрофы.

Городской парк, посаженный и взращенный руками краснодонской молодежи и названный именем комсомола, тоже опустел. Сколько бывало здесь перед войной народа! Ярко освещенный электричеством, он привлекал Краснодонцев свежестью воздуха и вечерней прохладой. На танцплощадке всегда было, оживленно и весело. Вокруг фонтана, сверкающего сотнями струй переливающейся на свету воды, резвились ребятишки. А теперь? Как все изменилось!.. Кругом - тихо и темно. На окраинах парка стояли зарытые в землю фашистские танки и зенитные пушки. Десятки деревьев, безжалостно вырубленные фашистами, служили маскировкой для техники.

И сами люди стали иными. Каждый старался поменьше ходить по городу. Угрюмые, осунувшиеся лица говорили о тревоге, переживаемой людьми за судьбу страны, за судьбу близких и родных, сражающихся в рядах Красной Армии или эвакуированных в глубокий тыл.

Каждый жил надеждой. Как повзрослели за эти несколько месяцев совсем еще юные пареньки и девчата, как серьезны стали их лица. Сколько тревоги и забот можно было прочитать в почти еще детских глазах... И все-таки ребята ходили и в парк, и в клуб, и на танцы, по-прежнему встречались, дружили.

Василий Левашов, сидя на скамейке в парке рядом с Женей Мошковым в ожидании спектакля, почему-то вспомнил о тех тревожных и радостных днях, когда вместе с двоюродным братом Сергеем и еще несколькими комсомольцами, ребята поехали по путевкам райкома комсомола в Ворошиловградскую партизанскую школу.

Получив аттестат oб окончании средней школы еще до начала экзаменов, они пришли проститься с друзьями вот в этот же самый парк.

...Как четко всплывали в памяти Василия эти, казалось, такие далекие-далекие дни. А ведь прошло всего каких-нибудь полгода. Сколько тяжелых и трудных дней пережил он сам за это время...

Как много новых замечательных друзей появилось теперь у него. Вот рядом сидит Женя, что знал он о нем до войны? Ничего, да и не мог знать...

Теперь они друзья, большие друзья по подполью.

Вася так задумался, опустив низко голову, что не замечал ни проходивших мимо людей, ни сидевшего с ним Жени Мошкова. Он не слышал, как к нему обратился с вопросом Женя, и вздрогнул, когда тот слегка толкнул его в бок.

- Ты что, уснул что ли?

- Нет, что ты... - смущённо ответил Вася.

- Женя, мне показалось, что я видел здесь в саду одну девушку, - вдруг сказал Левашов.

- Здесь сегодня девушек хоть отбавляй, - усмехнулся Женя, - а кто она?

- Я, правда, ее мало знаю, она училась вместе с нами в одной спецшколе, но мы были в разных группах. Все же я слышал, что она из Краснодона, из Первомайки. Сергей, брат мой, ее хорошо знает, а я несколько раз встречался там с ней. Сам понимаешь, нам в той школе было не до разговоров.

- Она, должно быть, оставлена в подполье?

- Но почему тогда оказалась в Краснодоне?

- Это ты уж у нее спросишь.

Они пошли в клуб. В зал еще не пускали, и молодежь собралась в фойе.

При электрическом освещении было особенно заметно, в какое запустение пришел этот некогда чистый, уютный клуб - излюбленное место краснодонцев. Стены фойе, выкрашенные масляной краской, были испачканы. Вместо прежних картин красовались немецкие плакаты; прибитые прямо гвоздями с бумажными прокладками. Плакаты призывали молодежь ехать в Германию. Рядом были расклеены целые серии картинок. На них изображалась «привольная жизнь», которая, якобы, ждет добровольцев в Германии.

Потолки и стены были покрыты полосами копоти от шахтерских лампочек, которые служили единственным источнике света на танцевальных вечерах. Давно немытые полы сохранили еще по углам, где раньше стояли ряды стульев, темно-коричневую окраску. Стульев теперь не было, у стен кое-где стояли деревянные лавки. Все говорило здесь об отсутствии заботливого глаза. И это особенно отчетливо стало видно сегодня, когда после долгого перерыва в клубе загорелся свет в связи с предстоящим спектаклем.

Люди стояли в фойе группами, вдоль стен и по углам, не решаясь выйти на середину, словно не желая попадаться на глаза друг другу.

- Спектакль назначили на половину шестого, а почему-то в зал никого не пускают, - сказала Клава Ковалева, - стоящей рядом с ней подруге Ксене.

- Ждут кого-то, - ответила Ксеня.
- Хозяев, конечно, кого же им еще ждать, - вмешался в разговор Володя Загоруйко. Он полушепотом разговаривал с Ваней Земнуховым.

- Наконец-то и господа появились! Осчастливили нас, грешных, - кивнул Володя в сторону входной двери.

В фойе вошли несколько немецких офицеров из комендатуры и жандармерии. Вместе с ними был и начальник полиции Соликовский. Все притихли и молча смотрели на вошедших. Немцы старались не замечать собравшихся, они по опыту знали, как красноречивы молчаливые взгляды русских...

- Коменданта не видно, - заметил Володя.

- Зато начальник жандармерии пришел, - поправляя свои старенькие очки, - сказал Земнухов.

Вбежал, испуганно поглядывая по сторонам, директор клуба. Он торопливо прошел к дверям, ведущим в зал, и сам широко раскрыл их перед немецкими офицерами.

Начальник жандармерии, заложив руки за спину, шел не торопясь, о чем-то разговаривая с высоким худым обер-лейтенантом, который держал руки по швам и вытянулся как на параде. Даже шагал он так почтительно, что казалось, за начальником двигался хорошо выдрессированный пудель. Солдаты, сидевшие до прихода офицеров на скамейках встали, замерли, как по команде «смирно». Лампочек в зале было совсем немного, и поэтому, стараясь угодить «хозяевам», директор клуба распорядился ввернуть их ближе к сцене, около первых рядов партера, где обычно сидели немецкие офицеры. Зал быстро наполнялся. Лишь первые четыре-пять рядов оставались почти пустыми.

Здороваясь со знакомыми ребятами то кивком головы, то приветливой улыбкой, Ваня Земнухов заметил вошедших Левашова и Мошкова.

Спектакль шел при слабом освещении, а поэтому многие сцены было трудно рассмотреть, особенно из двадцать первого ряда, где сидели Ваня с Володей Загоруйко.

После первого действия фойе снова наполнилось, зазвучали голоса, раздался смех и шум. Вася Левашов и Женя Мошков решили выбрать в фойе место потемнее, чтобы легче было наблюдать за всеми, оставаясь незамеченными. Не успели они, как следует пристроиться в одном из уголков, как Вася начал куда-то всматриваться. Его внимание привлекла большая группа вышедшей из зала молодежи.

- Ты кого там ищешь? - спросил Женя.

- Я просто так, - и Вася со спокойным видом продолжал начатый разговор.

Но Мошков все же опасливо поглядывал в ту сторону, куда так тревожно только что смотрел Вася. Он совсем было успокоился, как вдруг к ним решительно направилась стройная девушка. Вася сразу же заметил, а может быть, почувствовал ее приближение. Да, это она... Но было уже поздно, и он только успел прошептать то ли Жене, то ли самому себе:

- Она! - и очутился в ее крепких объятиях.

Это произошло так быстро и неожиданно, что оба парня не успели произнести ни слова.

Женя, сразу понял, что эта та самая девушка, о которой только что шел разговор. Вася от неожиданности словно окаменел. Он был застенчив, особенно с девушками. И вдруг в клубе, на виду у стольких людей, эти неожиданнее объятия. Он стоял, опустив руки, готовый провалиться сквозь землю...

Ему почему-то казалось, что тусклые электрические лампочки как мощные прожекторы освещают сейчас его в объятиях девушки. Ее мягкие каштановые волосы рассыпались по шее и щекотали лицо. Но он этого совсем не замечал, а лишь почувствовал один и следом другой поцелуй в щеки. Вася что-то говорил, вернее, хотел сказать, но слова застревали в горле…

- Васенька!.. милый ты мой!... как я рада, что встретила тебя!.. ведь мы же столько времени не виделись!.. Нам нужно многое рассказать друг другу... - торопливо говорила девушка, не обращая никакого внимания на окружающих и даже на оторопевшего Мошкова.

- Вот это да!.. - успел все же произнести Женя, немного придя в себя.

Шустрая незнакомка перевела на него взгляд своих быстрых карих глаз, шагнула к нему и протянула крепкую худенькую руку.

Женя растерянно сделал шаг назад и молча ждал, прижавшись спиной к стене.

- Вы, очевидно, друг Васи? Здравствуйте! - девушка сжала протянутую ей как-то машинально Мошковым руку и, не ожидая ответа, продолжала: 

- Я сразу поняла, что вы друзья, Я - Люба, будем знакомы.

Вася Левашов робко смотрел по сторонам, боясь встретиться с кем-нибудь взглядом. Ему казалось, что все присутствующие в фойе, окружив их плотным кольцом, смотрят на это необычайное зрелище...

«И зачем я пошел на этот спектакль, - думал он. Но, взглянув на растерянное лицо своего друга, несколько успокоился. Он даже обрадовался, что Женя теперь не сможет посмеяться над ним.

- Да, да... это Лю… Люба Шевцова, - вмешался он.

Женя по-прежнему молча держал девушку за руку, не зная, что сказать.

- А это - Женя Мошков, мой товарищ.

- Я вас обоих издали увидела еще в парке, но сразу потеряла из виду и никак не могла потом найти!

Вася тряхнул толовой, отошел от стены и улыбнулся. Покосившись на застывшего в нерешительности товарища, он не выдержал и рассмеялся. Женя, а за ним и Люба тоже рассмеялись.

- Люба, выйдем в парк, там поговорим обо всем.

- Пойдем, пойдем, - и она, взяв Васю за руку, направилась к выходу.

Левашов попытался осторожно высвободить локоть, но гибкая рука Любы крепко держала его. И Вася вторично почувствовал, как краска залила лицо. С опущенными глазами он безропотно шел рядом с Любой, сожалея теперь, о том, что забрались с Женей в самый дальний угол и теперь приходится пробирать по переполненному фойе.

- Я, пожалуй, останусь и подожду вас здесь, - сказал Женя.

- Хорошо, мы сейчас вернемся, - ответил Вася, чувствуя, что без Жени разговор будет более откровенным и прямым.

 *   *   *

Мошков и Левашов шли молча по темной аллее. Прохладный осенний ветер играл верхушками деревьев задремавшего парка.

Шум высыпавшей на аллеи молодежи нарушил ночную тишину.

- Слушай, Вася, ну и вид же был у тебя, когда она повисла на шее, - перебив его мысли, вмешался Женя.

- Я, правда, не видел себя, но, судя по выражению твоего лица, когда ты уперся спиной в стенку, немного представляю и свой вид.

- Ну и дивчина! - переменил Мошков разговор, понимая, что тут придется смеяться и над собой, - ты знаешь, Вася, я впервые такую бойкую встречаю: как метеор налетела, нашумела и пропала. Где она?

  - Вот что Женя, - переходя на серьезный тон, начал Вася. - Думаю, она будет с нами. Я, конечно, ей об организации ничего не говорил, но она сама намекнула о работе. Мошков молчал, похлестывая поднятым с земли прутиком по кустам сирени.

«Сомневается в ней, - подумал Левашов, - не мудрено с первого знакомства».

- Я могу за нее поручиться, - продолжал он. - Возможно, она достанет рацию, и мы сможем связаться со штабом партизанского движения.

- Тебе виднее, - уклончиво ответил Женя.

- Я посоветуюсь еще с Сергеем.

- С братом?

- Да. Он ее лучше меня по партизанской школе знает. Но я думаю, мы не ошибемся, приняв ее в организацию.

- Надо об этом поговорить с ребятами, - заметил Женя.

- Конечно.

Луна выглянула из-за облаков на одно мгновенье, осветив парк, устланный листьями, и спряталась за густые непроницаемые для ее слабого света облака. Снова воцарилась непроглядная, тьма. Лишь кое-где в разрывах между облаками мерцали далекие звезды.

На одной из аллей слышался приглушенный разговор небольшой группы людей, собравшихся у скамейки.

- Это голос Валентины Сергеевой, из нашего класса девушки, - пояснил Вася Левашов, - всем хороша, и отец старый шахтер и сама комсомолка, но уж очень не любит молчать, и, как говорят, без танцев не может жить. С кем-то опять спорит.

- Нет, ты ошибся, они не спорят, а как видно кого-то из старых друзей встретили. Как бы и там не начали нас обнимать, да целовать, пойдем отсюда пока не поздно, - ухмыльнулся Женя.

- Постой, постой, - и Вася остановился, не веря тому, что он услышал.

- Женя, пойдем со мной скорее, это наш школьный учитель Марков Григорий Ефимович. - Вот встреча, одна неожиданнее другой!

- Нет, Вася, ты оставайся, а я пойду спектакль досмотрю. Ты все равно второго действия не видел, а я этого учителя не знаю. Нам с ним не о чем будет говорить. Когда встречаются старые товарищи, посторонние только мешают своим присутствием.

- Ну смотри, Женя, как знаешь.

- Да, я пойду, а насчет Шевцовой все-таки нужно подумать.

- Хорошо, хорошо.

«Вот кто поможет и советом, и делом! Возможно, он сам связан с партизанами или подпольщиками-коммунистами, - думал Вася, - ведь он первый из учителей, Левашов имел в виду мужчин, кто вернулся в Краснодон во время оккупации. Все остальные были на фронте».

Подойдя к скамейке, Вася заметил группу ребят старшеклассников, которые наперебой задавали различные вопросы учителю, молча сидевшему в центре скамейки. Марков не отвечал ни на один из вопросов, спокойно ожидая пока все утихнут. Точно так же он делал во время урока, если, нарушая общее правило, вопросы задавали сразу несколько учеников, мешая друг другу.

«Все такой же спокойный и сдержанный», - с удовольствием отметил Вася. Он был даже уверен, что Григорий Ефимович сейчас еле заметно улыбается уголками губ.

Ребята поняли, что при таком шуме они ничего не добьются и мало-помалу замолкли.

- Вот теперь давайте поговорим, милые друзья, - слегка улыбаясь, спокойно, словно они только вчера расстались, произнес Марков.

- Ну что же, начнем с тебя, Валюша, - и он повернулся к сидевшей рядом с ним Вале Сергеевой, - у тебя, по-моему, больше всех вопросов.

Та не стала заставлять себя долго ждать и выпалила:

- Григорий Ефимович, скажите, что же это творится вокруг? Что нам делать? Как вам удалось прийти в Краснодон? Расскажите все вначале о себе! Где вы были? Вы так неожиданно вдруг исчезли, что мы даже не успели вас проводить… а сколько было волнений!.. «Григорий Ефимович вдруг пропал!..» Никто ничего не знал, пока не прошел слух, что вы ушли добровольно на фронт. Ведь вы были на фронте?

- Да-а... протянул Марков, покачав головой, - вопросов так много, и они такие, что сразу на них не ответишь. Мне бы хотелось вначале послушать вас, помните, как на уроках истории? Вначале вы выходили к доске и отвечали мне урок, а затем я отвечал на ваши вопросы, давая новые материалы и задание на дом. Но здесь можно отвечать с места и даже не вставая, - пошутил он.

«Наверное, он в подпольной партийной организации и, возможно, даже не в краснодонской. Может быть, специально прислан помочь нам», - подумал Вася, оставаясь за густыми кустами сирени.

Остановившись в двух шагах за скамейкой у ствола огромного тополя, он не хотел в эту минуту вторгаться в только что успокоившуюся группу ребят, окруживших учителя, и решил подождать удобного момента, а пока послушать, оставаясь незамеченным.

- Нам и рассказывать не о чем, - вмешалась Алла Козакова, - можно одним словом сказать: оккупация.

Все замолчали, и наступившая тишина красноречивее всяких одобрительных возгласов подчеркнула единодушное согласие всех ребят со словами Аллы.

- Придется вам задавать наводящие вопросы. Как видно, вы не подготовились к сегодняшнему уроку, - все также иронически заметил учитель.

«А он по-прежнему, словно ничего не изменилось, остроумен и весел», - подумал Вася.

- Прежде всего, скажите, друзья, много ли осталось в городе ребят из нашей школы? - спросил учитель уже серьезным тоном.

- Теперь уже много, - сказал Володя Загоруйко.

- Как это понять - теперь?

- Многие пытались эвакуироваться, но на Дону и Донце перебраться через переправу им не удалось. Пришлось ребятам возвращаться, то один, то другой появляются в городе… Ну, а кое-кому, очевидно, удалось пробраться, если не погибли на переправах при бомбежках.

- М-да, - протянул Марков.

Трудно было понять, что таилось за этим возгласом: то ли сожаление, что многие не смогли переправиться и уйти от оккупации, то ли печаль о том, что их сейчас нет в Краснодоне. Но никто из ребят не придал этому особого значения.

- А что же вы, делаете в городе? Вот, скажем, Загоруйко?

Володя смутился от неожиданности.

- Знаете, Григорий Ефимович… как вам сказать... - он подбирал нужные слова, собираясь с мыслями, и невнятно пробормотал: - Честно говоря, бездельничаем, работу ищем... перебиваемся кое-как... проще сказать, последние штаны вчера съел.

Все громко рассмеялись, но учитель молчал.

- Как понять выражение проще? - опросил он.

- Это значит, что ходил с матерью на хутор и последние мои новые брюки променял на ведро кукурузы и килограмма два сухарей. А вчера доели последний сухарь. Что будешь делать, хлеба взять негде… а с голоду умирать - радость невелика.

- А дальше что? Последние брюки проели, а взамен, надо полагать, ничего из одежды не купили?

- Да и не купишь скоро, - перебила Валя.

- Конечно, - согласился Володя.

- Так что же вы намерены делать дальше? - повторил еще более серьезным тоном Марков.

- Григорий Ефимович, ведь вы сами все хорошо понимаете, зачем же спрашивать? Всем, а вам тем более, ясно, что так продолжаться долго не может.

- Либо-либо, - вмешался в разговор до сих пор молчавший Вася Кузьмин, коренастый, широкоплечий юноша с темными глазами: - Мы видели, как отступали части Красной Армии, усталые, измученные боями... порой даже без оружия. На что можно теперь надеяться? Разве на чудо? Только на чудо! Да вот беда, чудес-то в наш век не бывает!

- Замолчи ты! и без тебя знаем!.. - перебил его Володя и настойчиво обратился к учителю? - Григорий Ефимович, что же будем делать?

Ответ озадачил всех ребят:

- Жить, - коротко произнес Марков. 

- Жить-то жить, да как?

- Жить и бороться за лучшее будущее. Вот что я вам скажу, дорогие мои друзья, вы теперь уже люди взрослые, за это время многое увидели и многому успели научиться. За несколько дней вы видели больше, чем могли бы узнать за десятки лет жизни, а многого, возможно, и совсем не узнали бы.

Марков говорил не торопясь, как будто был не в кругу ребят в темном городском парке, а в ярко освещенном классе, на уроке истории.

- Вот Кузьмин видел, - продолжал он, - отступление Красной Армии, когда через город проходили разбитые войска. К сожалению, все это - правда, этому трудно было бы раньше поверить, именно поверить. Но вам верить на слово не приходиться, - вы все видели своими глазами, вы все пережили, выстрадали, юными, чуткими сердцами... И поэтому, друзья мои, будем говорить откровенно, прямо, ведь мы достаточно знаем друг друга. Да, это - катастрофа. И что особенно важно осознать молодым душам, катастрофа не только военная, не только поражения на фронтах... Это - великая душевная катастрофа. - Вам, конечно, трудно сразу смириться со всём этим.

- Как смириться? - удивленно перебила Валя, - Григорий Ефимович, да ведь вы же сами говорили нам в школе, и не раз...

- Знаю, знаю, о чем вы хотите сказать. Но вы поймите, что жизнь идет, а на пути бывает много поворотов, и надо уметь найти свое место в ней, в этой стремительной, быстро меняющейся жизни.

«К чему он все это говорит именно сейчас, когда мы хотели бы услышать от него, от своего старого, любимого наставника, полезный, душевный совет?»- подумал Вася.

Вдали у клуба голоса постепенно стихали, вскоре в парке стало тихо. Третье действие спектакля уже началось, но ребята и не думали прекращать беседы с учителем.

- Григорий Ефимович, посоветуйте нам, как быть насчет поездки в Германию, - снова вступил в разговор Кузьмин, - на днях был объявлен набор добровольцев. Много интересного обещают... только вот не знаем, правда ли все это?

- А кто собирается ехать из вас? - удивленно приподнял голову Марков.

- Да никто не поедет, - за всех поспешил ответить Загоруйко и зло взглянул на Кузьмина. Но тот не смутился и добавил:

- Мы с сестрой и еще несколько человек из Первомайки думаем поехать, чем здесь голодать и неизвестно чего ожидать.

- Ты что, серьезно это говоришь? - удивилась Алла Козакова.

- А что мне терять? Не понравится, вернусь. Было бы плохо, так добровольцев не вербовали. А то на каждом столбе плакаты и объявления.

- Они просто дураков ищут, - сказал Загоруйко, - ишь, что придумали! Добровольно поезжай! Конечно, им удобнее: чем возиться, собирать, да под конвоем вести, авось сами придут. Поезжай, может быть, Гитлера увидишь! Передай ему привет и низко кланяйся от всех нас. Мы ему тут подарочки... - и он резко осекся.

- Вы зря затеваете ссору, ребята. Спор ваш ни к чему. Германия - очень сильно развитая индустриальная страна с высоким уровнем культуры и вы в этом могли убедиться, когда через ваш район проходил фронт, - спокойно заметил учитель.

«Почему ваш? - удивленно подумал Вася, - хотя ведь Григорий Ефимович жил в Краснодоне не больше двух лет». И все-таки слово «ваш» в эту минуту неприятно резало слух.

- Что верно, то верно, - техники у них много: и немецкая, и итальянская, и французская, и бельгийская... даже наши машины мы видели. А вот насчет культуры - чистое средневековье. Я только в «Тиле Уленшпигеле» читал, что было время, когда людей сжигали или закапывали живьем. Оказывается, и в жизни пришлось встретиться с «новым порядком», вернее говоря, с новыми средневековыми инквизиторами. Достаточно несколько шагов сделать в глубь этого же парка, к братской могиле заживо зарытых, чтобы убедиться, что у нас не тысяча девять сороковые, а тысяча пятьсот сороковые годы! - быстро, боясь, что его перебьют, не дав возможности высказать все, что накипело на сердце, проговорил Володя Загоруйко.

- Вы видели, очевидно, сколько и какая техника у них, - продолжал Марков, - словно не слышал слов Загоруйко. - Да зачем далеко за примером ходить: целыми днями через город пролетают сотни самолетов. А сколько таких городков как Краснодон! Что и говорить, сила необычайная. К сожалению, до войны мы этого не знали, даже не предполагали. Просто говоря, переоценивали свои силы, занимались самовосхвалением. А соотношение сил менялось о каждым днем. В результате - Украина, Белоруссия оккупированы. Немцы у Кавказа и Сталинграда, Москва почти в кольце... О Ленинграде говорить не приходиться.

- Да это мы уже слыхали из немецких сводок, - перебил Володя Загоруйко.

Валя Сергеева осторожно толкнула его локтем в бок, давая понять, что такая резкая реплика нетактична. Но он и сам спохватился, да было поздно.

Ребята примолкли, ожидая, что скажет на это учитель. Но Марков сделал вид, что не обратил на это внимание. По-прежнему спокойно, как бы равнодушно он продолжал:

- Многие из вас собирались учиться дальше, идти после окончания школы в институты, университеты. Так что же? Почему теперь вы об этом не мечтаете? За чем дело стало?

- Совсем за маленьким, - снова бросил через плечо Загоруйко, - за институтами.

- А кто нас пустит учиться? - добавил Алла, - теперь все вузы, наверное, закрыли.

- В Москву поедем, - пошутила Валя.

- Спешите, а то прием окончится, там вас ждут - не дождутся, - ввернул Загоруйко.

- А вы все такой же шутник, Загоруйко, на вас, кажется, и оккупация не действует. Ну, что же, это даже хорошо. Но насчет решения Кузьмина и его сестры вы не правы. Вот скажите, Загоруйко, вы до войны бывали где-нибудь, кроме Краснодона?

- Нет, почти нигде.

- Почему же тогда вы осуждаете Кузьмина? Разве, кроме Краснодона, нет больше хороших городов?

- Есть, конечно, но переть к фашистам в лапы, да еще самому, добровольно, я думаю это, по меньшей мере, похоже на того кролика, который сам лезет в пасть удаву.

Марков и на этот раз сделал вид, что не обратил внимание на грубость Володи.

- У немцев многому можно поучиться, - заметил он с ноткой раздражения в голосе, - не думаете ли вы, что вам все же удастся поступить учиться в советский вуз? Неужели вы еще верите, что может быть возврат к прошлому?

Ребята оторопели от неожиданности. Володя заметил перемену в тоне учителя, но этот резкий выпад был настолько неожиданным, что даже Марков примолк, видимо опасаясь, не рано ли он раскрыл свои карты.

«Щупает своих бывших питомцев», - подумал Вася, - известный прием... но почему же Загоруйко не понимает этого?».

Через минуту ребята снова забросали учителя вопросами

- Григорий Ефимович, что вы говорите?.. ведь вы же сами нас учили совершенно другому!

- Да ведь фашисты расстреливают наших людей! Они - злейшие враги нашей родины!..

Учитель молча слушал, изредка поворачивая голову то к одному, то к другому, стремясь уловить и запомнить все вопросы, даже те, которые задавались одновременно.

- Растравил муравейник, а теперь смотрит, куда каждый муравей победит, ну и молодец же Григорий Ефимович! - решил Вася.

- Я хотел вас сегодня предупредить о том, - снова начал Марков, - чтобы вы все внимательно обдумали и, взвесили. Я слишком хорошо знаю вас и верю, что вы трезво оцените обстановку и поймете, что сейчас шутить нельзя. Колесо истории неумолимо движется вперед, и попытки остановить его тщетны. Подумайте хорошенько, что вас может ожидать впереди. Берегитесь, чтобы колесо истории не раздавило вас, - говорил он совсем другим тоном, твердо, решительно, как бы отрубая каждую фразу.

- Я прекрасно вас понимаю. В силу старых убеждений вам трудно сразу отрешиться от иллюзий. Да, да, иллюзий о возможности возвращения Красной Армии. А я приведу вам такой убедительный пример. Трудно верить тому, что кроне нашей земли возможна жизнь еще где-то, что кроме нашей галактики, есть еще бесконечное множество галактик, но все это так, и в это нужно поверить! Так говорит наука. Надо поверить, наконец, что кроме Краснодона на земле есть еще много городов, что многие из них гораздо, лучше, красивее, больше. Надо понять и знать, что кроме страны, где вы родились, есть на земле немало стран и государств, в том числе и больших. Надо признать, что Германия принадлежит к числу мировых держав, а немцы - к числу велящих наций.

Последние слова были произнесены с таким пылом, что даже Вася, до сих пор считавший все это испытанием ребят, с ужасом понял, что перед ним не тот Григорий Ефимович, которого все ученики уважали и даже любили... Да, к сожалению, любили... А теперь - ясно: это враг, враг опасный и хитрый.

«Неужели он уже тогда был врагом, когда приехал к нам в школу?..» - И Вася невольно вспомнил, как сильное избитое оспой рябое лицо учителя сразу же показалось ему - неприятным, но вскоре все это прошло, и постепенно они привязались друг к другу. И позже ребята с открытой душой шли к нему за советом. Как умело, хитро опутал он податливые сердца учеников.

Васе стало обидно за себя, и ребят, сидящих здесь, и за тех, кого здесь не было, но кто по-прежнему любит и помнит учителя. «Он, конечно, связан с фашистами, с полицией, ему ничего не стоит одним словом погубить любого. Нужно немедленно предупредить Туркенича, Земнухова, Мошкова, Кошевого и через связных всю организацию. А как же Загоруйко? Он так опрометчиво спорил с ним... Марков, конечно, ему этого не простит».

Вася осторожно расстегнул воротник. Он обрадовался тому, что остался незамеченным Марковым. Мысли как в калейдоскопе сменяли одна другую. «Что делать? Убить мерзавца, убить сейчас же! Но нет, это невозможно… здесь посторонние ребята, ничего не знающие об организации, да еще этот гад», - Вася со злобой посмотрел на темневшую фигуру Кузьмина. «Подумать только, математик великий, пристрастие к технике получил. Да, прав Ваня, говоря о том, что при приеме в организацию нужно тщательно проверять всех, даже очень хорошо знакомых ребят. Но что делать с Марковым? Он может выдать многих ребят... Надо все обдумать хорошенько, посоветоваться.

А пока мы знаем о том, что он враг, поэтому в любое время сможем проследить и уничтожить его».

Вася замер, боясь выдать свое присутствие, и прижался к шершавому стволу тополя. «Ну что же, - думал он, - это даже хорошо, что мы знаем о его измене. Теперь он менее опасен. Нет худа без добра». Но не опасность, не презрение к Маркову так сильно тревожили Васю. Особенно мучительно было сознавать, что потеряна вера, пусть лишь в одного человека, но все же потеряна... Рушилась вера в человека, которого так любили... «Но ведь есть и еще, кроме него, предатели», - думал Вася, пытаясь заглушить чувство тревоги и разочарования, охватившее его. «Да, конечно, и в полиции, и в дирекционе, и в городской управе, и на бирже труда, нашлись изменники и предатели, нашлись черные сердца.

А этот человек... сколько сокровенных тайн и мыслей было раскрыто перед ним чистыми доверчивыми душами учеников! Сколько советов получено от него...

Вася вспомнил первый урок, когда Марков пришел к ним в класс. Их прежний учитель истории, Владимир Петрович, был прекрасным методистом, любил и очень хорошо знал свой предмет, но был далек от учеников, не интересовался жизнью, мечтами и увлечениями подростков. И вот пришел новый учитель. Он был молод, энергичен, разносторонне образован, начитан и особенно много нал интересного из древней мифологии. Он как бы оживлял яркие картины жизни, древней Греции, Рима, средневековья.

Вдруг Вася почувствовал, как чья-то рука тихо легла на его плечо. Он невольно вздрогнул, резко обернулся и с удивлением увидел перед собой необычно строгое, нахмуренное лицо Земнухова.

Нужно немедленно предупредить Ваню! Но не успел Вася раскрыть рта, как Земнухов, низко наклонившись, одними лишь жестами и взглядом дал донять, что од все слышал и объяснения излишни. Минуту-две друзья стояли молча. Вася искоса взглянул на Земнухова. Лицо Вани было необычным. Брови слегка насуплены. Прядь волос сползла на лицо. Но Ваня не чувствовал этого, не поправлял ее, как обычно. Привычным движением левой руки.

«О чем он сейчас думает? - вглядывался в своего друга Вася. - Конечно, и он также тяжело переживает эту странную измену. Ваня, наверное, уже все понял. Но ему нужно немедленно уходить отсюда».

Только он хотел шепнуть об этом Ване, как Земнухов резко отбросив непослушную прядь волос, вышел из-за широкого ствола тополя, скрывавшего их обоих, и, обойдя скамейку, остановился перед спорившими. Сделав вид, что неожиданно заметил Маркова Земнухов, удивленно произнес: - Григорий Ефимович, вы ли это?

Ребята и девушки замолкли, Володя Загоруйко, так же, как и Вася Левашов, вначале обрадовавшись неожиданному появлению Земнухова, в следующую же минуту подумал об опасности, которая могла грозить теперь и Ване.

Следом за Земнуховым вышел Левашов и молча остановился перед скамейкой. Он не смог, да и не пытался, изобразить на лице удивления от неожиданной, приятной встречи.

- А-а Ваня, - тоже обрадовано произнес Марков, встав со скамейки и протягивая ему руку, - как вы были сейчас нужны! - Заметив Васю, учитель поздоровался и с ним, - Здравствуете, Левашов, здравствуйте!

Вася почувствовал какое-то отвращение, словно он брал змею. Сильные пальцы учителя сдавили его руку.

Ваня со смехом искал себе место поудобнее, дружески расталкивал ребят. Он уселся рядом с учителем, потеснив сидевшего на этом месте Загоруйко.

Все внимание молодежи было обращено теперь да него. Каждый хотел слышать его мнение, Ваня и сам это хорошо понимал. Хотя он слышал часть их разговора, однако, этого было вполне достаточно, чтобы определить свое отношение к Маркову.

«А что если он действительно шутит с ребятами?» - подумал Земнухов, но тут же нашел ответ: «Ну что ж, тогда и мы скажем, что тоже шутили».

Первым начал учитель. Он по-прежнему слегка улыбался, но улыбка была неестественной.

- Ваня, вы старше сидящих здесь, - сказал Марков, - и раньше их окончили школу.

Ваня не ожидал такого оборота в разговоре, и осторожно ответил:

- Если не считать вac, Григорий Ефимович, то, пожалуй, я самый старший.

- Несомненно, хоть я об этом и сожалею, - продолжал Марков.

Земнухов настороженно ждал поединка, но лицо его выражало безразличие. Он то и дело запускал пальцы рук в свои густые, длинные и мягкие волосы.

- Скажите, Ваня, о чем вы мечтали, когда окончили школу? - начал учитель, стараясь по-прежнему казаться спокойным.

- Учиться дальше, но это были мечты...

- А что же вам помешало?

- Война, а затем оккупация.

Ребята заерзали на скамейке. Володя Загоруйко опасался за Земнухова. «Влипнет, как и я, - подумал он, - надо его предупредить. Но как?..»

Загоруйко старался незаметно подвинуться к Земнухову, но вдруг почувствовал, как тот будто невзначай дотронулся рукой до его колена и слегка толкнул.

- У нас зашел сейчас с ребятами разговор, - перешел прямо к делу Марков, - сидеть ли сложа руки и ждать, когда все утихомирится, или же определить свое место в этой, прямо скажем, сложной обстановке. Наши мнения раскололись. Нужен арбитр, и мы выберем вас. Так, ребята? Согласны?

- Так!.. хорошо!.. - подхватили все, только Володя Загоруйко, опасливо ожидая ответа Земнухова, хотел что-то сказать, но почувствовал, как Ваня снова коснулся рукой его колена.

Земнухов не торопился с ответом. Он снял очки и начал их протирать, достав из кармана носовой платок. Володя понял, что Ваня нашел какой-то выход.

- Я согласен сказать свое мнение. Но, прежде чем сделать вывод, арбитр должен знать мнение сторон, - заявил Земнухов.

- Вы, кажется, учились на юридических курсах? - осведомился Марков с чуть заметной иронией.

- Да, что-то вроде этого, - ответил Земнухов.

- Заметно, - и учитель снова улыбнулся.

- Полагаю, - повернулся Ваня к учителю, - что ваше мнение и мнение большинства присутствующих оспаривается кем-то одним. Кто он?

- Земнухов говорил все это подчеркнуто серьезно, как часто он это делал в школе. Девушки и ребята приняли это за шутку, но Марков понимал, что перед ним человек с тонким и гибким умом, и что эта, на первый взгляд, шутка может стоить ему всей карьеры. Он знал, что Земнухов имеет огромное влияние на молодежь, особенно школы Горького, именно той школы, на которую он больше всего рассчитывал.

«Но откуда он знает мое мнение? - думал Марков, - ведь он не слышал нашего разговора. А, может быть, это действительно шутка, и он ничего не подозревает? Тогда я узнаю его мнение, а оно, пожалуй, сейчас самое важное для меня».

- Нет, - вдруг выкрикнул Володя; считая, что настал момент прервать этот разговор и предупредить Земнухова и Левашова, - мнение раскололось между...

- Надо полагать, Володя представляет другую, противоположную, точку зрения, - перебил его Земнухов.

Марков не выдержал и громко сказал:

- Загоруйко, будьте вежливы и ждите, когда выскажутся старшие. Вас, кажется, этому учили в школе?

Вася стоял, со стороны наблюдая за всем происходящий пока еще не понимая смысла разговора. Ясно было только то, что Ваня по всей вероятности решил вытянуть ребят и, прежде всего, Володю как члена подпольной организации, из неприятной истории.

Вдали у выхода из парка слышались голоса молодежи, возвращавшейся со спектакля.

- Спектакль уже окончился, - нарушила тишину Валя.

- И я помешал вам его досмотреть, - слегка усмехнувшись, произнес Марков.

- Нет, я так просто, - замялась девушка.

- Друзья, мы отвлеклись, - сказал Земнухов, - спор еще не решен, истина не найдена. Я представляю первое слово старшему среди нас, Григорию Ефимовичу.

Ваня заметил недовольное движение Маркова.

- Ну что ж, - после минутного молчания, произнес учитель, коль слово предоставлено мне, я скажу. В нашем кругу возник вопрос... - он немного помедлил, в упор смотря на Ваню, который выдержал этот взгляд. - Вопрос, - продолжал Марков, - о том, можно и нужно ли ехать добровольно в Германию в создавшихся условиях.

- Вопрос не только о поездке в Германию, - снова вмешался Володя, - но его резко перебил учитель.

- Виноват, я еще не кончил. Прежде всего, интересно, как решил спор Ваня; я умышленно не хочу называть противные стороны, с тем, чтобы дать возможность Ване более легко и объективно решить этот вопрос. Ему при этом не будет мешать ни чувство товарищества, не присутствие старшего, коль скоро вы по-прежнему считаете меня вашим старшим товарищем.

«Я должен сказать свое мнение? Пожалуй, это и лучше, пусть будет так. Но что сказать?» - подумал Ваня.

Ваня встретился взглядом с Марковым и заметил его довольную улыбку. «Торжествуешь победу? Не слишком ли рано? Это еще не победа!»

- Хорошо, я скажу свое мнение и не только о поездке в Германию, а намного больше. Я не знаю, почему вдруг всплыл вопрос о поездке в Германию, но коли вы хотите знать мое мнение, то лично я сейчас не поехал бы, - решительно заявил Ваня.

«Значит, не подозревает ничего, - решил Марков, - иначе он и не мог ответить».

- А вот Кузьмин уже собрался, боится опоздать, - сказала с нескрываемой иронией Валя.

- Ах, это ты, Вася, хочешь поехать? - обратился Земнухов, слегка улыбаясь, но без тени упрека к молчавшему до сих пор Кузьмину.

- Да, а что в этом плохого? Я не один, нас много поедет. К тому же мы вместе поедем с сестрой Дашей.

Марков молчал, наблюдая теперь только за Земнуховым.

Ваня же, поняв хитрость учителя, решил продолжать, считая сейчас главным, чтобы Марков поверил тому, что он скажет.

- А зачем ты хочешь туда ехать? - совершенно спокойно спросил Ваня, ничуть не удивляясь и не возмущаясь, словно разговор шел о поездке на Донец.

- Работать, учиться, да к тому же посмотреть европейские города, а потом я ведь не обязуюсь навечно там остаться. Кончится война, вернемся обратно. Зачем время зря тратить.

Володя Загоруйко перевел злобный взгляд с Кузьмина на Маркова, но Ваня делал вид, что не замечает этого.

- Я мечтал о техническом вузе еще с седьмого класса, - продолжал Кузьмин, - а раз представляется такая возможность…

- Какая возможность? - перебил его Ваня.

- Учиться. Немецкое командование обещает окончившим среднюю школу, дать возможность поступить в высшие учебные заведения в Германии.

- Да, да, верно, я читаю объявления, - тихонько поддакнул Земнухов.

- Так как же Ваня оценивает решение Васи? - вставил учитель.

Стараясь заставить Земнухова более откровенно высказать, свою точку зрения, Марков уже успел пожалеть о том, что был так самоуверен и слишком рано раскрылся перед своими бывшими учениками, не успев еще по-существу ничего от них узнать. Он в душе выругал себя за эту неосторожность. «Как могло случиться, - думал он, - что эти юнцы провели меня, и заставили раскрыть свои карты раньше времени?» Теперь же он решил взять реванш за все это перед Земнуховым. И, как казалось ему сейчас, все шло очень хорошо.

«Не помешал бы только этот Загоруйко, - со злобой подумал он, - ну, ничего, с ним мы еще поговорим не так, и без этих свидетелей. Посмотрим, каков будет его патриотизм тогда».

- Мне кажется, - не спеша произнес Земнухов, - что по этому поводу есть очень удачное выражение у Сковороды. Он примерно так говорил:

«Всякому городу нрав и права,
всякий имеет свой ум голова».

- Я повторяю, что я лично в Германию не поехал бы, добровольно, разумеется, но и решения Васи не осуждаю.

- Вот как, - удивился Марков, и Земнухов почувствовал, что это удивление непритворное. «Значит, поверил», - подумал Ваня, ободренный первым успехом.

- Да разве так можно учиться? - удивленно глядя на Земнухова, сказала Сергеева.

- А почему же нет? спокойно ответил Ваня. - Разве в Германии нет институтов, тем более технических? Никто не станет оспаривать того, что в техническом отношении Германия является одной из самых передовых стран мира. Учился же Ломоносов в Германии, и ничего не случилось. Всему миру известно, что он по-прежнему остался русским.

- Правильно Ваня говорит, - обрадовано произнес Кузьмин.

- Да, но ведь тогда времена другие были, - возразила Алла Козакова.

- Кузьмин похож на Ломоносова, как осел... как осел на философа, - торопливо выпалил Загоруйко, остановившись лишь на несколько секунд, чтоб подобрать наиболее удачное, на его взгляд, сравнение.

Земнухов, не обращая внимания на реплику Володи, обратился к Алле:

- Какие же это другие условия, хуже или лучше?

- Но ведь там же фашисты, кто его примет? Да и чему они там научат? - с жаром поддержала подругу Валя, удивляясь ходу мыслей Земнухова: - Ты что, Ваня, переродился что ли?

- Нет, я по-прежнему Ваня и даже фамилию, как видишь, не сменил. Но я многое понял за эти несколько месяцев.

Володя с удивлением посмотрел на Земнухова. Он перестал понимать, что происходит. Пять минут назад - страшное разочарование в учителе, а теперь и Земнухов говорит совсем непонятное... А ведь Ваня - один из руководителей организации! Что с ним произошло? Может быть, и Марков притворяется? Нет, в этом не был никакой необходимости. Но Земнухов, Земнухов!.. Что он говорит?..

- Вот ты, Валя, говоришь, «чему научат фашисты?» Можно добавить - враги и прочее... Но, как видишь, сегодня они оказались сильнее нас и в науке, и в технике, и даже в военном искусстве. Они покорили Европу, и теперь каждому ясно, что некому противостоять им во всем мире. Так что же прикажешь, остановить жизнь или уйти в монастырь? Рыцарские времена давно прошли. А насчет того, чему в Германии научат молодых людей, я не берусь судить в области гуманитарных наук, а вот в области технических знаний - в Германии учат не хуже, а может быть, даже и лучше, чем в любой другой стране, включая хваленую Америку. Ведь закон Ома или Ньютона и на немецком языке не меняет своего значения.

Марков внимательно слушал его. В отдельные минуты он сомневался в искренности слов Земнухова, но логика и последовательность мысли постепенно рассеивали сомнения, хоть он ни на минуту не забывал о том, что перед ним был комсомольский активист школы, пользующийся большим авторитетом как у школьников, так и у учителей. Поэтому-то он и сомневался.

- Как вы говорили когда-то, Григорий Ефимович, - "дура лекс, сэд лекс" - закон суров, но это закон, - подхватил учитель.

- Вот - вот, - сказал Земнухов.

- Ваня, но вы тоже собирались учиться в институте. Почему же вы не осуждаете Васю, а сами категорически не хотите ехать в Германию?

Это был новый удар, направленный против его хитрости, но Ваня вошел в роль и с невозмутимым спокойствием отвечал:

- Во-первых, я не сказал, что одобряю его решение. Во-вторых, у него свои соображения, а у меня свои и, очевидно, другие. Он живет сегодняшним днем, а я хочу думать и о завтрашнем. Пусть немного обстановка прояснится. Потом у меня дома больной отец.

Все это было настолько правдоподобно и естественно, что даже проницательный и хитрый Марков не замечал в этом ни ноты фальши.

В парке стало совсем тихо. Лишь кое-где далеко был слышен гул машины. Вдруг Алла Козакова испуганно, спросила:

- А сколько сейчас времени? Наверное, уже девять?

- Вы куда-нибудь спешите?

- Нет, у нас хождение по городу до девяти, - ответил Земнухов за девушку. - Действительно, пора уже идти по домам.

Марков достал из кармана часы, и, приблизив их к глазам, сказал:

- Еще двадцать пять минут девятого.

Ребята поднялись со скамейки. Они были настолько ошеломлены случившимся, что не сразу могли разобраться во всем, что слышали.

Марков протянул поочередно руку вначале девушкам, а затем ребятам, любезно попрощался со всеми. Затем, взяв под руку Земнухова, сказал:

- Ваня, вы, кажется, живете где-то на Банковской?

- Да, в самом конце улицы.

- Тогда позвольте мне немного проводить вас, если, конечно, вам не предстоит провожать кого-нибудь из наших очаровательных девиц, - и он посмотрел в сторону Вали и Аллы.

- Нет, мне это счастье недоступно, - произнес Ваня, девушки любят только красивых, как это ни странно.

- Ну ладно, мы пойдем, - сказала Козакова, - нам с Аллой по пути, да и недалеко здесь.

- Если вас некому проводить… - вмешался Марков, но тут же его опередил Ваня.

- Как некому? Володя живет в ваших краях, он и проводит.

Загоруйко порывался что-то сказать, но в это время Вася Левашов, молча стоявший до сих пор, вмешался в разговор. Он взял Володю за руку и сказал:

- Мы, вместе проводим вас, девушки, если не возражаете.

Загоруйко, повинуясь, пошел, смутно понимая, что все это значит. Он чувствовал лишь одно, что ему почему-то мешают сказать Ване, что Марков совсем теперь не тот, за кого его принимают, он предатель, и его нужно теперь опасаться. Володя хотел остановиться, отозвать Ваню, оставшегося теперь наедине с Марковым и все ему рассказать.

Но Левашов, поняв стремление друга, сжал его руку в локте и тихо сказал:

- Не волнуйся, Володя, Ваня все знает, я тебе потом объясню. Так надо. А теперь молчи. Давай догонять девушек.

Загоруйко не мог ничего сказать, какой-то ком подступил к горлу и душил его. Только теперь он начал понимать, что весь этот разговор и сам приход Земнухова и Левашова связан, по-видимому, с его промахом перед учителем. Значит Земнухов, рискуя сам, теперь идет рука об руку с Марковым, чтобы спасти его, Володю.

Тем временем Земнухов и Марков шли к выходу из парка. Первым начал разговор учитель:

- Ваня, насколько я полагал, вы камешки в мой огород бросали? - заметил он с легкой улыбкой.

- Вы о чем? - недоумевающе спросил Земнухов.

- Я имею в виду затронутую область гуманитарных наук, - продолжал учитель.

- Ах, вот вы о чем! - засмеялся Земнухов. - Именно об этом я и хотел еще сказать и потом забыл. Я много задумывался, Григорий Ефимович, над тем, что нам пришлось учить в школе, особенно из вашей области истории, сопоставляя с тем, что увидел в жизни, многое, к сожалению, не сошлось так же как, например, не подходит костюм, сшитый без примерки. Некоторые знания, полученные в школе, не сошлись с жизнью. Жизнь опровергла многое, чему нас учили, в том числе и вы, Григорий Ефимович, Вы, конечно, можете обидеться на меня, но, увы, это так.

- Эх, Ваня, Ваня, я вижу, что ты сумел найти в жизни главное и отбросить вею шелуху, - ответил Марков. - Да, многое в жизни не сошлось с тем, чему учили вас в школе, в том числе и я. Каюсь, грешен, есть и моя вина, но я рад, что научил тебя умению анализировать жизнь не по написанному, а самому, путем личного наблюдения. И ты, кажется, не плохо в этом разобрался.

Он обращался к Ване то на вы, то на ты, то брал за руку, то с напускной серьезностью шел рядом, заложив руки за спину.

«Ключи подбирает», - решил Ваня. Он, в свою очередь, не мог понять, верит ему учитель или нет. Земнухов чувствовал, как сомнения то постепенно исчезали с лица Маркова, и тот начинал мало-помалу даже откровенничать, то опять либо в выражении глаз, либо в голосе появлялись нотки недоверия. Но Ваня старался делать вид, что ничего этого не замечает.

После того, как они остались одни, для Вани не было никакого сомнения в том, что Марков враг, что он был, очевидно, специально подослан в город еще задолго до оккупации. В парке у него зарождались сомнения, он хотел верить, так же, как и Володя, как и Вася Левашов, так же как легко обмануты и пытавшиеся доказать свою веру и преданность советской Родине девушки. Но теперь, когда они остались вдвоем, все было ясно. Он наедине с врагом. Но Ваня хорошо понимал и то, что ему сейчас не грозит опасность от Маркова, он его не тронет, ибо Ваня нужен ему.

Разговор снова оборвался. Они шли по Садовой улице. То там, то здесь слышались приглушенные голоса во дворах, запоздалые жители спешили закрыть двери и ставни на окнах.

- Ваня, - осторожно начал Марков после нескольких минут молчания, - вы намекнули на свои планы, соображения, которые вам, якобы, мешают поехать учиться дальше в Германию. Одной из причин вы назвали болезнь отца. Он сильно болен?

- Нет, старость просто. И понимаете, Григорий Ефимович, время такое, столько пришлось пережить, а тут еще без работы и он, и я. В доме нет ни куска хлеба. А менять на зерно вещи, как другие делают, мы не можем, их у нас нет. С себя последнюю одежду не снимешь.

Ваня внимательно следил за каждым движением учителя. Он заметил, как тот радостно потер руки, очевидно решив, что ключ найден.

«Ага, - подумал обрадовано Ваня, - за кусок хлеба покупать будешь? Ну что же, попробуй».

Понизив голос, с ноткой обиды за себя и за свою семью, он продолжал:

- Вы знаете, Григорий Маркович, я ведь и до войны ничего хорошего в жизни не видел. Отец работал последнее время сторожем в тресте, получал девяносто рублей. Принесет он домой, а мать, бедная, не знает, как их делить, как концы с концами свести, И туда нужно, и сюда необходимо, и есть нечего, и одежды нет... все поизносилось... Придешь, бывало, домой и, кажется, лучше бы не приходил, - одно расстройство. А учиться хочется. Брат школу бросил, сестренка тоже вынуждена была окончить только семилетку, и пойти работать в трест курьером. Да и мне о дальнейшей учебе только мечтать приходилось.

Он говорил это так убедительно, так естественно, что не поверить было трудно. И Марков поверил. Он хорошо помнил Земнухова по школе, Ваня одевался всегда очень скромно. Сколько помнит его учитель, ходил он в одном и том же порыжевшем дешевом костюмчике и в будни, и в праздничные дни. Только по праздникам костюм был лучше отглажен, да белая рубашка была поновее. Вот и теперь на нем этот же самый костюм. «Нет, он не притворяется. Он действительно все это пережил и понял. Как ни странно, а на него я меньше всего полагался», - думал Марков, искоса поглядывая на худе лицо и слегка сутулую фигуру Вани.

Земнухову легко было об этом рассказывать так правдоподобно. Он почти ничего не выдумал, лишь слегка приукрасил, да понизил голос, чтобы было слышно сожаление о безрадостном детстве. Детство его, действительно, было нелегким. Работал один отец, а в семье трое взрослых детей. Целыми днями Ваня пропадал в школе, особенно в последние годы учебы и работы пионервожатым. Даст, бывало, мать несколько копеек на обед, - так и эти деньги он иногда старался не трогать. Глядишь рубль-полтора к концу месяца и соберет, а дома к тому времени и на хлеб денег не останется.

Мать плачет, не знает, у кого одолжить до получки. Вот тут и спасали его сбережения. Как любил он читать на лице ее радость и счастье, порой не понимая того, что она радовалась не деньгам, не тому, что найден выход из положения, а ласке сыновней, нежной его заботе о ней, о брате, о сестренке...

- Дитятко ты мое, - только и говорила Анастасия Ивановна, всплеснув руками и утирая чистые материнские слезы, бегущие по изрытому морщинками от нужны и забот лицу.

Разве забудешь все это? Нет, никогда!.. Это-то и научило его с самого раннего детства понимать жизнь, переносить трудности, уметь ценить трудовую копейку. Но он понимал, что это нужно пережить. «Вот окончу школу, начну работать, тогда все пойдет иначе». Он и мать частенько успокаивал:

- Погоди, маманя, совсем скоро мы заживем по-иному. Работать с Сашей начнем, да и Нина тоже, денег у тебя тогда будет, как у Шамаханской царицы.

- Э... эх, - только сокрушенно качала головой Анастасия Ивановна, - дожить бы только до счастия такого, поглядеть бы на вас, на вашу радость-то, а там и помирать можно.

Она не допытывалась у сына, кто такая Шамаханская царица, и почему именно с ее именем связывает сын будущее их семьи.

- Доживете, доживете, что вы, маманя, - успокаивал он ее, обнимая за худые, слегка сгорбленные плечи. - Все будет, дайте только срок.

Но нагрянула война, оккупация... теперь совсем ничего не стало… а что дальше? Чем успокоить стариков?

Ваня, задумавшись, шел молча, почти забыл о том, что рядом с ним - враг.

Парков тоже о чем-то думал, часто поглядывая на своего спутника. И молчание, и задумчивое лицо Вани, и его грустные воспоминания о безрадостном детстве постепенно рассеивали последние сомнения.

«Нет, он слишком молод, чтобы так искусно притворяться. Он просто быстрее всех сбросил с себя маску и не делает вида, что он великий патриот. Он видел достаточно трудностей в жизни, чтобы продолжать наивно бить себя в грудь и кричать, что он за советскую власть», - размышлял учитель, зорко, но незаметно поглядывая на своего бывшего ученика.

- Вот так, Григорий Ефимович, пролетело мое детство, - прервал молчание Земнухов, - поэтому я не спешу, очертя голову, бросаться в жизнь сейчас. Я надеюсь, вы меня понимаете?

- Конечно, конечно, Ванюша, - и Марков снова взял Ваню под руку и перешел на ты, - а вот они...

Он немного помолчал, очевидно, для того, чтобы Ваня мог понять, о ком идет речь.

- Вы имеете в виду сегодняшний разговор с ребятами?

- Да, ты угадал. Они смотрят на все по-иному. У них еще крепко сидят в голове прежние взгляды. Я не случайно попросил тебя вмешаться в наш спор. Если бы ты видел, как они ополчились на Кузьмина за то, что он хочет поехать с друзьями в Германию, а на меня за то, что я попробовал вступиться за этого разумного, трезво смотрящего на жизнь юношу.

- Нет, Григорий Ефимович, их нужно просто понять. В них говорит дух противоречия. Юношеский романтизм еще не покинул их горячие головы, а трезвый взгляд на жизнь еще не установился. Их и винить в этом, пожалуй, нельзя. Ведь вы же сами их этому учили, - и Ваня слегка улыбнулся.

Марков впервые за весь разговор непритворно, от души рассмеялся.

- А ты, Ваня, молодец! Ты и людей умеешь понимать, и с тобой приятно поговорить.

- А то, что они так горячо спорили - не трудно объяснить: встретили учителя, с которым в школе решали иного разных вопросов и, надо прямо сказать, которого любили.

- Ты так думаешь?

- Не сомневаюсь в этом. Что же вы хотели бы услышать от них при встрече? Вы, конечно, не высказали им своего мнения вначале, а предоставили это сделать им. Они вам и высказали как надо было сказать своему учителю, а потом было уже поздно, нужно было упрямо и даже героически отстаивать свои прежние взгляды. Они это и делали, когда я подошел. Что же, вы хотели, чтоб в вашем присутствии они ругали все прошлое?

- Да, конечно, ты, пожалуй, прав... а, впрочем, ведь им ничто не мешало сказать правду. В городе немцы, и ГПУ уже нет...

- Вы напрасно так думаете, Григорий Ефимович. Им мешал ваш авторитет и уважение к вам. Я вам это говорю не из лести, а ради правды. Помните, когда-то вы приводили замечательные слова Аристотеля. Я, к сожалению, по латыни их не помню, но зато по-русски запомнил навсегда.

- Любопытно, какие же это слова?

- «Хотя Платон мне друг, но истина мне дороже». Кажется, так?

- Верно! И перевел ты почти совсем верно. - «Платон - мой друг, но истина дороже всего», - живо откликнулся польщенный учитель.

- И эту истину, когда я подошел, высказал, как будто бы, Загоруйко, - продолжал Земнухов, - или я ошибаюсь? Он в споре участия не принимал?

- Принимал, и очень активно. А впрочем, это не так важно, - ответил учитель.

- Не дальше, как вчера, я встретил Загоруйко на базаре. Вы, наверное, слышали, что в Краснодоне несколько дней тому назад, был парад казаков. Сейчас на Дону формируют казачью армию и набирают добровольцев. Загоруйко подошел по мне под впечатлением этого парада, и мы с ним, что называется, потолковали по душам. Он мне и говорит: «Был бы казаком - подался бы в казачью армию», - продолжал Земнухов.

- И что же? - с удавлением произнес Марков.

- Какой же он казак? Разве таких, как мы с ним, примут в кавалерию? Да еще в отборочное казачье войско?

Земнухов говорил серьезно, с явным сожалением.

- А что, и ты хотел бы туда попасть? - еще больше удивился Марков.

- Да ну, что вы? Григорий Ефимович, куда мне? У меня ведь зрение очень плохое, да и казак-то я совсем неподходящий.

- А что это вдруг потянуло на фронт Загоруйко?

- Как что? Романтика, поиски приключений. Кто из нас не читал о прошлых войнах? Сколько неожиданностей, приключений… а в семнадцать лет именно этого и ищешь!

- Значит, если бы были те, - Марков не стал расшифровывать, кого он имел в виду под «теми», чувствуя, что Земнухов его понял, - то с таким же успехом он мог бы пойти искать приключений и с ними?

- Вполне возможно.

«Насколько лучше и тоньше меня знает он душу и характер своих одноклассников, решил Марков, - а я то думал, что в их душе можно читать как в открытой книге. А все-таки хорошо, что я встретил Земнухова, как он мне оказался нужен».

«А вдруг он притворяется? - снова подумал учитель. - Нет, не похоже…». На всякий случай он все же спросил:

- Ваня, а почему и тебе захотелось на фронт? Надеюсь, не ради приключений?

- Да нет, какой там фронт, я же говорю, что меня не возьмут.

- А если бы, положим, взяли, тогда как тебя понять? Почему ты учиться в Германии не хочешь, а на фронт пошел бы?

- Учиться во время войны, да еще, будучи жителем побежденной страны, ехать в Германию, не слишком ли это? По-моему, нужно быть недалеким человеком, чтобы так безрассудно поступать. А пойти на фронт, значит доказать делом свою веру в победу Германии. Ну, а потом, надо полагать и тебя не забудут... А что я сейчас? Администратор театра! Что это за работа? Одним словом, самодеятельность... Правда, Стаценко почему-то настаивает на том, что скорее открыть клуб.

«Да, он смотрит далеко вперед. Но мне-то ты нужен, будешь именно здесь в клубе, а не в добровольческой армии», - подумал учитель и вслух добавил:

- Ваня, участие в борьбе можно принять не только на фронте. Как ты говоришь, доказать свою веру делом можно и здесь в городе.

«Неужели он, подлец, предложит мне вылавливать партизан или выдавать наших активистов?» - подумал Земнухов, и эта мысль ужаснула его.

- Сейчас фронт борьбы повсюду, и тебе можно найти место и не в рядах казачьей дивизии.

- Где же это?

- Здесь… в нашем районе… в городе… - уклончиво ответил Марков.

- В полиции, что ли? Нет! Нет! Ни за что!

- Почему же?

- Потому, что я еще ни одного порядочного человека среди полицейских не видел. Какие-то выродки, кретины, а не люди!

Это откровение окончательно рассеяло последние сомнения и подозрения Маркова.

- Нет, что ты! Речь идет, конечно, не о полиции. Это действительно не по тебе. Я имел в виду управление коменданта, или дирекциона, ведь ты же умный, грамотный человек, и тебе будут рады предоставить там место.

- Кто меня туда возьмет? Не пойду же я к коменданту наниматься на службу, - почти сердито, но очень искренним тоном ответил Земнухов.

- Конечно, конечно, тут нужна будет помощь... Мы ее постараемся найти. А насчет добровольческой армии... что же, и в этом, пожалуй, можно будет помочь ребятам. У меня есть кое-где знакомство, и мы это дело уладим. Впрочем, мне кажется, лучше было бы, если бы все наши ребята остались в городе. Работа им всем найдется.

«Рассчитываешь на то, что они помогут восстановить ваш «новый порядок» в городе? Ну, что же… мы тебе, так и быть, поможем», - подумал Ванн и промолчал.

Он торжествовал. Теперь Марков раскрыт. «Значит, он поверил мне. Несомненно, что он служит у немцев, но где, кем? С какой целью он появился в Краснодоне? Это мы еще узнаем...»

В конце Садовой улицы они распрощались.

Ваня Земнухов и Олег торопливо шли по Клубной улице, перепрыгивая через небольшие лужицы, не успевшие высохнуть после сильного ночного дождя. Земнухов поправлял левой рукой то и дело съезжавшие на нос очки. Они разговаривали шепотом, искоса поглядывая по сторонам.

- Ты понимаешь, Ваня, он опасен для нас, и если мы упустим момент, все разнюхает и выдаст, так как знает нас всех, знает, что мы комсомольцы. Многих уже видел в клубе, на танцах, - взволнованно говорил Олег.

- О том, что мы комсомольцы, знает не только он, - ответил Земнухов.

- А зачем нам рисковать? Правда, мы можем уточнить, чем он сейчас занимается, где и кому служит.

- Кому служит - понятно, но если мы его тронем, в городе сразу всполошатся те, кто его послал. А с 
какой целью послали - мы еще твердо не знаем.

- Ясно, зачем. Ищут подпольную организацию, - взволнованно ответил Кошевой.

- Ну, вот мы и пришли, Олег, ты иди потихоньку, а я зайду за Туркеничем.

- Хорошо, но вы не задерживайтесь.

- Я мигом.

Земнухов решительно отворил калитку, заскрипевшую на ржавых изломанных петлях. Подойдя к двери, он негромко постучал. В окне показался Василий Игнатьевич и, увидев Ваню, неспеша отошел от окна. На пороге появился Ваня Туркенич. Он приветливо улыбнулся Земнухову, и, взяв его за рукав, потащил в квартиру.

- Заходи, Ваня, заходи, чего ты, стесняешься, что ли?

- Нет, нет, я в комнату не пойду, на улице ждет нас Олег. Ты побыстрее одевайся и выходи, а я тебя подожду здесь.

- Случилось что-нибудь? - Туркенич внимательно посмотрел на Земнухова.

- Ничего особенного, нужно посоветоваться по одному делу. Не теряй времени, одевайся и пойдем.

Туркенич вбежал в комнату, поспешно оделся и через минуту выскочил, застегивая на ходу старенькое, с потертыми рукавами, пальто.

- Пойдем. А почему Олег не зашел с тобой?

- Чтобы меньше посторонних глаз нас видело.

- Куда вы собрались?

- Идем в клуб на работу, а к тебе решили заглянуть, как говорится, с утра пораньше, надо переговорить.

Олег стоял на углу улицы, прислонившись к деревянному забору, и ждал.

- Здравствуй, - протянул ему руку Туркенич.

- Давайте, пойдем по Клубной, меньше народу.

Туркенич шел спокойно. Он ждал начала разговора.

- Ваня, вопрос серьезный... Надо его обсудить как следует... а времени мало, - начал Олег.

- Скажем прямо, - добавил Земнухов, - решать надо сразу.

Туркенич молчал. Лишь губы были слегка сжаты, да лицо стало необычно суровым. Он шел широким ровным шагом, изредка меняя его, когда на пути попадались большие лужи.

- Так вот, Ваня, недавно в город возвратился один из наших школьных учителей, - продолжал Олег, - ты его, конечно, можешь не знать, он был у нас в школе с конца сорокового года. Учитель истории...

Олег сделал небольшую паузу.

Туркенич шел все так же молча. Он понимал, что произошло что-то гораздо более важное, чем просто возвращение учителя истории. Иначе не стал бы так взволнованно говорить об этом Олег. Молчание Земнухова было не менее красноречиво. Эту манеру неторопливого обдумывания важнейших вопросов хорошо знал Туркенич.

- Позавчера, - продолжал Олег, - этот учитель, впервые встретив наших ребят, в том числе и Ваню, - он указал на Земнухова, - проговорился о том, что изменил свои взгляды и теперь служит где-то у немцев.

- А, может быть, он испытывал вас? - негромко спросил Туркенич.

- Да, он именно с этого начал, но затем проговорился, - вмешался в разговор Земнухов, - честно говоря, я долгое время сомневался в его предательстве, несмотря на то, что все говорило о его измене... все-таки не хотелось верить... ведь мы так уважали... скажу больше - даже любили его в свое время, когда он преподавал нам в школе историю...

- Вот именно, не хотелось верить, - сказал Олегу - но теперь все сомнения рассеяны. Он - предатель.

- За ним следят? - спросил все также негромко и спокойно Туркенич.

- Да. Вчера вечером он был в полиции, а затем в дирекционе. У кого он там был сказать трудно, но, как известно, туда, кого попало, не пускают. Что же с ним делать? - заключил Олег.

Земнухов заметил, как слегка дрогнул мускул на лице Туркенича.

- Что делать? Следить, конечно.

- Но он может выдать ребят, он знает многих из нас, - повторил Земнухов вопрос, заданный ему перед этим Олегом.

Олег улыбнулся.

- Конечно, может, если знает о том, что вы создали подпольную организацию.

- Что ты, что ты! - перебил его Олег и замахал рукой. - Этого он, к счастью, не знает.

- А что же он о нас тогда знает? Что вы были учениками? Но учеников пока еще не расстреливают. Что вы комсомольцы? Да, вот этого для хозяев «нового порядка» вполне достаточно для того, чтобы…- и он умолк.

- Но об этом знают многие в городе, - теперь уже за Земнухова ответил Олег.

- Значит ему что-то нужно, - сказал Туркенич. - А вот что именно - это нам необходимо узнать. Поэтому будем тщательно, но очень осторожно следить за каждым его шагом. Кстати, кому поручено?

- Первомайцам и ребятам из школы Ворошилова, тем, кого он не знает, - сказал Земнухов.

- Это хорошо. Только нужно почаще менять ребят, да и предупредить их не мешает еще раз об осторожности. А уничтожить его, я думаю, мы всегда успеем, он от нас никуда не уйдет. Где он живет?

- В Шевыревке, километра два от города. Очевидно, остановился там на квартире у кого-то.

- Родственников у него здесь нет? 

- Как будто нет, - глядя на Земнухова, сказал Олег; Тот тоже не смог дать исчерпывающего ответа.

- Надо выяснить, - сказал Туркенич, - почему он не остановился в городе, хотя, конечно, вполне мог это сделать.

- И все же, почему его нельзя уничтожить? - допытывался Олег.

- Нет, предатель должен раскрыть тайных агентов, которые рыщут по городу в поисках подпольной организации. Кроме того, он рано или поздно раскроет цель своего возвращения в Краснодон, А если мы почувствуем, что учитель напал на след организации, ну что же, тем хуже будет для него, Скрываться от видимого врага куда легче, чем от невидимого, - обстоятельно разъяснил Туркенич.

- Это верно, - согласился Олег.

- Значит, продолжаем следить: мы за ним, а он - за нами, - сказал Земнухов. - Кроме всего прочего, он обещал мне; что устроит Володю Загоруйко и всех желающих ребят в добровольческую казачью армию, а меня пристроит, как он изволил выразиться, «на порядочную работу», - в дирекционе или в городской управе.

- Ты это серьезно говоришь? - изменив своему спокойствию, вскрикнул Туркенич.

- Вполне, - и Земнухов, рассказал Туркеничу подробно о встрече с учителем.

- Везет же тебе, Ваня, - сказал Олег, - по протекции Стаценко вас с Мошковым устроили в клуб дирекциона, а теперь новый покровитель объявился.

- Он серьезно обещал устроить тебя в добровольческую армию? - допытывался Туркенич.

- Не меня, а Володю Загоруйко, и других ребят, кто пожелает. Он обещал поговорить об этом с кем-то, наверное, с комендантом или начальником жандармерий, - ответил Земнухов.

- А чего ты вдруг напросился туда?

- Это мне пришлось выкручиваться за Володю, тот чуть не провалился, Вот я на ходу и придумал, что Загоруйко де, мол, только языком болтает много, а на самом деле хочет попасть в эту самую добровольческую казачью армию. Ну, учитель и прицепился со своей помощью. Откуда я мог знать, что он такой услужливый.

- И главное, довольно влиятельный у немцев, - добавил Туркенич.

- А что, если действительно начнет хлопотать и устроит Загоруйко во «всевеликое войско Донское»? - спросил Олег.

- Найдем отговорку, мать одна остается, заболела… что-нибудь придумаем. Да он, по-видимому решил, что мы ему здесь больше пригодимся, так что можно не беспокоиться. Напоминать же ему мы, конечно, не будем, - ответил Земнухов.

Туркенич шел молча, о чем-то задумавшись. Но вскоре лицо его озарилось улыбкой, и он, не выдержав, рассмеялся.

- Ты чего? - недоуменно посмотрели на Туркенича Кошевой и Земнухов.

- Вы в воскресенье не были на базаре? - вопросом ответил Туркенич.

Ребята снова переглянулись.

- Н.. нет, а что? - спросил Олег.

- Какой парад был этих добровольцев! Прямо, хоть на кинопленку увековечивай. Хотите, я вам расскажу?

- Давай, давай, - улыбнулся Земнухов, - я, правда, немного слыхал о нем, а коли ты сам видел, то расскажи.

- Тем более ты мастер рассказывать, - поддержал Олег. - Помнишь, как в театре, бывало, стариков играл.

Туркенич перестал смеяться, сосредоточиваясь для выразительного рассказа.

Туркенич сперва говорил спокойно, даже слишком медленно, растягивая слова, а затем все быстрее и быстрее.

- Решил я пойти в этот день на базар. Ни о каком параде тогда еще не знал. Не доходя метров двести до бугра, что близ полиции, вижу что-то необычное. Шум какой-то, народ толпится не на самом базаре, а ближе, на площади. Грешным делом, мелькнула у меня мысль, - не наши ли ребята что-нибудь натворили. Прибавил шаг, подошел поближе, люди толкаются и смотрят все в одну сторону. Некоторые на цыпочки приподнимаются, а один дядька даже на забор взобрался. Спросить бы у кого, да не решаюсь. Тут случай помог. Слышу, кто-то спрашивает у старика: «Папаша, что случилось?». «Пока ничего, но скоро случится», - сердито ответил дед. «А что?» - не унимался тот. «Казачество Донское на позор выведут», окончательно обозлился дед и не стал больше разговаривать, только плюнул. «Хай им бис… хочь бы славы булой казачества не позорили...» Тут мне все стало ясно. Ну, думаю, повезло: сейчас посмотрю я этих «казачьих добровольцев».

- Ну-ну, а дальше что? - не терпелось Олегу.

- А дальше началось шествие. Я почему-то, представлял себе и ожидал увидеть молодых здоровых ребят, гарцующих на лихих конях. Одним словом, настоящих казаков, с вихрастыми чубами, в полной форме, как в кино, например, в «Тихом Доне». Но не тут-то было. Вижу, со стороны полиции идут пешком казаки, один другого моложе. И самому молодому годков пятьдесят наверняка будет. Идут они, задрав головы вверх, ногами пытаются шаг печатать, как когда-то их муштровали, но только ноги-то уже свое отходили, и коленки от непривычной натуги дрожмя дрожат.

А одеты, - ну прямо как в комедии, у кого что было, то и надел, У одного деда старенькие измятые казачьи брюки с лампасами, и больше нет ничего из формы войсковой. У другого засаленный мундир с крестом каким-то и погонами, скрюченными от долгого лежанья в сундуке на манер пропеллера, а брюки гражданские, да еще латаные!

Идут они, а из толпы их дергают за рукава и разные крепкие шутки отпускают. Одна старушка узнала какого-то Акима и ну кричать во весь голос:

- Дывыться, люди добри, дед Аким у добровольцы записался! И як це ты з пичи злиз! То не ходив сам, все тоби бабка даже за нужно на задворки водила, a тyт, на тоби, доброволець. Ось постой, побачить бабка твоя, разом з тебе оци витребеньки здере...

Два пожилых мужчины увидели среди шествующих казаков своего знакомого:

- Смотри, смотри, вон во втором ряду, кажись, Остап. Так и есть! Ковыляет, старый гусак...

- Он самый... Тоже, значит, в доброволию подался.

- Это он не иначе, как от своей бабы лататы задает: она его за самогонку ухватом по двору гоняет. Вот он и рад случаю избавиться.

И знакомый незадачливого вояки во весь голос заорал:

- Остап, Остап, вернись! Дома печка по тебе плачет. Завезут далеко, как до хаты дорогу найдешь?

Туркенич мигом преображался. Изменилось выражение лица, голос становился совершенно другим. Он в лицах представлял то шамкающего старика, то приятеля будущего «спасителя отечества» - самогонщика, то старого казака с заплетающимися ногами. Туркенич искусно передавал воинственные выкрики беззубого деда, возглавлявшего «парад добровольцев»:

- Нишево, земляшки, ждите наш ш победой... шкоро возвернемея.

И тут же, моментально изменив голос:

- Держи, дед, штаны крепче, а то вся твоя победа оттуда посыплется.

И, наконец, Ваня с необычайно ехидным добродушием изобразил молодого парня, закричавшего из толпы новоявленному «спасителю порядка»:

- Дед, а дед, ты пошто ноги-то широко расставляешь?

Земнухов и Кошевой смеялись так, что у обоих выступили слезы на глазах. А Туркенич живо рисовал все новые и новые типы участников и зрителей этого необычайного парада. Он делал это так образно, так убедительно, что его слушатели ярко представляли себе всю картину на базаре. Ребята легко вообразили старых казаков этого разношерстного отряда, еще в годы гражданской войны боровшихся в бандах Краснова или Каледина против молодой Советской республики, а после разгрома интервентов и белогвардейцев с затаенной злобой следивших за восстановлением разрушенных шахт Донбасса. С ненавистью они ожидали удобного случая, чтобы ударить в спину советской власти. И вот такой момент, по их мнению, настал. Но годы ушли, а с ними ушли молодость и сила, осталась только, дикая злоба.

- Ну и мастер же ты, Ваня, рассказывать. Тебе бы артистом быть, - едва переводя дыхание от смеха, сказал Олег.

- А рядом со мной, - продолжал Туркенич, серьезно поглядывая то на Кошевого, то на Земнухова, - стояла уже не молодая, но еще полная сил казачка, как говорится, баба - кровь с молоком.

- Да погоди ты, - взмолился Земнухов, - дай немного отдышаться, уморил совсем, сил больше нет смеяться...

Туркенич не унимался:

- Смотрела она, смотрела на эту отару старых баранов и не вытерпела, закричала на всю площадь:

- Эх, вы…- (тут она такое сказала, что базар смехом подавился)... ободранные... куда вас нелегкая несет? В восемнадцатом году вам зады понабивали, а теперь куда носы свои суете? Вам с бабами воевать, да и то на печке. Уж коли за такими пугалами черед пришел, знать, плохи дела у немцев. - И в заключение казачка отпустила по адресу добровольцев еще пару теплых слов.

*   *   *

Уже совсем стемнело, когда к Туркеничу пришли Земнухов и Попов.

- Ваня, вот Анатолий пришел с предложением от первомайцев, - сказал Земнухов.

- Пленных красноармейцев привели в поселок и разместили в больнице.

При слове пленные у Туркенича защемило сердце. Последнее время, когда каждый день был заполнен борьбой с оккупантами, когда он обрел столько новых друзей, - фронт, война, оккупация, как-то по-иному стали восприниматься. И летние неудачи на Дону, под Сталинградом, свидетелем и жертвой которых оказался и он сам, постепенно забылись.

А вот теперь это слово «пленные» снова взбудоражило все внутри, вернуло его сознание к недалекому, но страшному прошлому.

- Вид у них ужасный, голодные, худые, обросшие… почти раздетые. Даже не верится, что это молодые люди.

- Сколько их? - только и смог спросить Туркенич.

- Человек двадцать.

- Нужно, пожалуй, собрать штаб и посоветоваться об их освобождении, - заметил Земнухов.

- Пока совещаться будем, их завтра угонят. Это просто ночью немцы побоялись колонну пленных вести дальше, - заволновался Анатолий.

- Мы ведь с тобой в организации находимся, а не анархисты какие-нибудь. Ты лучше не теряй зря времени. Иди к себе, собирай ребят, человек десять, но не больше, осмотрите все вокруг больницы, да подумайте о плане освобождения. А мы посоветуемся с остальными членами штаба. Я думаю, что у них тоже возражений не будет, - и Туркенич посмотрел на Земнухова.

- Я в том и не сомневаюсь, но смотрите, не вздумайте сами что-нибудь предпринимать, - предупредил он Попова.

- Ну что ты, Ваня мы ж не анархисты, дисциплину знаем, - и Анатолий лукаво улыбнулся, давая понять, что намек Туркенича был лишним.

- Беги, Толя, сейчас не до шуток, - смягчил разговор Туркенич. Он знал, что Анатолий не обидится. Его группа не один раз выполняла самые сложные задания штаба, и при разборе таких операций Анатолий отмечался, как один из самых дисциплинированных исполнителей.

- Жди нас часов в двенадцать близ клуба. У больницы особенно не маячьте.

- Все ясно, Ваня! - И Попов, окрыленный надеждой, побежал в Первомайку.

Возглавить операцию по освобождению военнопленных штаб поручил Туркеничу и Земнухову с привлечением ребят из первомайской группы.

В первом часу ночи Туркенич и Земнухов встретились с Анатолием Поповым, выслушали его предложения и приняли совместно решение: в районе больницы расставить ребят и девушек из группы Полова, чтобы к зданию не смогли незаметно подойти ни полицейские, ни фашисты. Затем снять часовых и распустить пленных в разные стороны по Первомайке и по хуторам.

- Но предупреди своих ребят, чтобы не единого выстрела, - сказал Туркенич, - тем более по немцам. Сам понимаешь, Толя, освободим или нет, а за убитого фашистского мерзавца придется расплачиваться жителям Первомайки.

- Я понимаю, Ваня.

- Стрелять только в том случае, если кому-нибудь будет реально угрожать опасность, - добавил Земнухов.

- Ребята, - обратился Туркенич к Земнухову и Попову, - а что, если мы красноармейцев разобьем на группы и на каждую из них дадим по пистолету и хотя бы по две-три гранаты?

- Вот это здорово! - обрадовался Анатолий.

- Но было бы хорошо, если бы удалось их предупредить о нашем плане, потому что пока им вразумишь, что к чему, нужно время, а среди них могут оказаться и больные и раненые, которые сами идти не смогут, - сказал Земнухов.

- Нет, - возразил ему Попов, - они все сами шли, а тех, кто не мог идти фашисты расстреляли около Королевки.

- Вот мерзавцы проклятые, - покачал головой Земнухов. 

- Ну что ж, мне кажется, есть еще одно предложение, которое поможет нам, - вдруг нашелся Туркенич.

Земнухов и Попов переглянулись.

- Анатолий, подбери среди своих ребят Сергея Тюленина.

- Кого? - удивился Попов.

- Ну, такого же боевого парня, как Сережа.

- Ах, вот оно что. Сергея, конечно, у нас нет, но Дема есть.

- Какой Дема?

- Фомин.

- Верно! Парень что надо, - вмешался в разговор Земнухов.

- А что ты хочешь ему предложить, Ваня?

- Хочу, чтоб он проник вначале к пленным. Как ты думаешь, Анатолий, в окно или через подвал возможно пробраться в больницу?

Попов задумался, вспоминая расположение больницы, подходы к ней.

- А что, можно и это попробовать.

- Нет, пробовать нельзя, иначе мы все дело провалим. Тут надо действовать наверняка.

- Многие окна побиты, можно забраться. Дема Фомин это сделает: он парень ловкий, да и сообразительности ему не занимать.

- Тогда сделаем так, - заключил Туркенич, - мы втроем снимем часового, Дема предупредит красноармейцев о нашем плане. Остальные ребята, кстати, сколько человек ты взял, Анатолий?

- Десять, я - одиннадцатый.

- Хорошо, остальные прикрывают подходы к больнице и при удачном исходе операции, помогут освобожденным выбрать дорогу и передадут им оружие.

- Ничего не упустили?

- Как будто нет, разве только на случай неудачи, - нерешительно сказал Попов.

- Провала быть не должно, но если план наш сорвется, - все отходим в степь и дальше в балку. Во-первых, фашисты побоятся ночью выйти из поселка, а тем более в балку, а, во-вторых, пусть на сей раз, и тем более на будущее, считают нас пришельцами из-за Донца, то есть лесными партизанами.

- Вот теперь, кажется, все, - вмешался Земнухов, - можно идти, остальное решим на месте по обстановке.

В третьем часу ночи все было готово. Туркенич ждал, пока Дема Фомин проведет подготовку пленных. На все это ему было дано ровно тридцать минут.

- Ванюша, - толкнул Туркенич рядом с ним лежащего Земнухова, - сколько прошло уже времени? Фомин успел управится, как ты думаешь?

- Подождем еще пару минут и тогда начнем.

- Как время медленно идет, - вздохнул Попов.

- Анатолий, а ты не знаешь этого полицая? - и Туркенич указал на еле заметную в ночной темноте фигуру часового.

- Не знаю.

Ребята умолкли, полицейский приближался к ним и прошел в двух шагах радом с забором. А когда он снова ушел в противоположную сторону, Туркенич сказал:

- Это последний его заход. Вы ребята, в случае чего, поможете мне.

И снова, уже в который раз, полицейский поравнялся с ними. Туркенич сжал рукоятку пистолета. Он сейчас не чувствовал, как тяжело дышал с ним рядом Земнухов, как приготовился для прыжка Анатолий Попов. «Только бы не промахнуться, только бы не упустить» - думал он. Сейчас в его руках жизнь двенадцати молодогвардейцев, притаившихся где-то невдалеке в переулке, во дворах, огородах, готовых к решительному действию. А там, в больнице, двадцать человек пленных. И они тоже теперь с замиранием сердца ждут… Впереди у них смерть! Не сегодня, так завтра, не от голода, так от приклада или пули врага.

Туркенич вскочил и одним прыжком настиг удалявшегося уже полицейского. Он с размаху ударил его пистолетом по затылку и обхватил голову рукой, чтоб не дать крикнуть. Удар был такой сильный, что Ваня почувствовал, как рукоятку пистолета залила кровь.

Полицейский глухо застонал и медленно опустился на землю. Земнухов и Попов, молча стояли рядом, не решаясь спросить, что же дальше.

- Он не скоро поднимется… если вообще сможет подняться, - прошептал Туркенич, - оставьте его.

И они бросились к зданию больницы, которая казалась совершенно пустой и безжизненной.

Но стоило только приоткрыть входную дверь, как внутри послышался глухой шум и сдержанные голоса.

В дверях ребят встретил Дема Фомин.

- Ну что, они готовы? - спросил Туркенич, - ты их обо всем предупредил?

- Да, Ваня, их 21 человек, разбились они на пять групп, как мы условились. Теперь они ждут только команды.

Туркенич, а за ним Земнухов и Попов вошли в помещение. И сразу же их окружили, начали обнимать и благодарить незнакомые, но такие близкие и родные советские люди. Слезы заволакивали глаза, было темно, и ребята не сдерживали их.

- Друзья, не теряйте времени, выходите группами на улицу, вам сейчас покажут дорогу наши ребята.

К Туркеничу подошел высокий, худой мужчина, протянул ему свою костлявую руку и спросил:

- Браток, скажи: кого нам благодарить за избавление?

- Да благодарить-то не за что, - ответил Туркенич. А потом, немного подумав, добавил: - «Молодую Гвардию».

- «Молодая Гвардия», - повторил боец так, словно желал запомнить навек эти два слова, и еще крепче сжал руку боевого командира подпольщиков, - если останусь жив, то не забуду вас никогда!

LegetøjBabytilbehørLegetøj og Børnetøj