Глава 3

Туркенич вторую неделю жил в Краснодоне.

Отец рассказал ему о том, что в городе неспокойно. Фашисты разыскивают и арестовывают партийных и советских активистов, и словно в отместку за это по городу кто-то расклеивает листовки, подожгли здание треста, выстроенную перед самой войной городскую баню, приспособленную немцами под какое-то учреждение.

- Сосед сказывал, что за городом не одна немецкая машина полетела в воздух.

- А что же немцы? - спросил Ваня, стараясь быть спокойным.

- Они свое дело делают. Хотели заставить восстановить шахты, но не тут-то было. Никто не пошел, тогда они, мерзавцы, собрали самых почетных горняков и живыми, понимаешь живыми, закопали их в парке. Да что там говорить!.. Ни за что, ни про что губят народ и заступиться некому. Где Красная Армия, я тебя спрашиваю, все отступает. - И Василий Игнатьевич сокрушенно махнул рукой. - Кто за все это отвечать будет? Не знаешь?

Ваня молчал, только брови, как два тонких крыла, сошлись у переносицы. Он хорошо понимал сейчас, что обида, высказанная отцом по поводу Красной Армии, адресовалась ему. Конечно, неприятно отцу в такое тяжелое время, когда там где-то решалась судьба войны, судьба народа, а его сын, кадровый офицер, сидит здесь здоровый и беспомощный.

Ваня чувствовал, что на сей раз откровенного разговора не получится, и обиды своей на незаслуженные упреки отца решил не показывать.

«Что же, если по существу разобраться, отец прав, - подумал Ваня, - кто же несет ответственность за все неудачи в войне. Мы, военные». Он сейчас не обобщал событий в больших масштабах, а вспомнил фронт, тяжелые бои, окружение, неразбериху в управлении подразделениями и частями, которую видел своими глазами. Он видел войну, под очень узким углом зрения, а поэтому не хотел, да и не мог делать каких-либо выводов.

Для него было очень важно найти свое место в этой гигантской борьбе. И на этот счет у него не было ни малейших сомнений. Он уйдет к партизанам. Туркенич искал все эти дни хоть какую-нибудь связь с ними.

И сегодня Ваня ушел из дому рано утром и вернулся усталый, измученный. Мать целый день беспокоилась, как бы его не забрали, мало ли кто увидеть может, да еще выдаст... Заберут в гестапо и разговаривать не станут. Скольких людей уже в Краснодоне расстреляли... Она то и дело выглядывала на улицу, не покажется ли сын. «И зачем он ходит, сидел бы дома», - думала Феона Ивановна.

- Ты бы поговорил с Иваном, - сказала она мужу, - нельзя ему на люди показываться, неровен час, кругом враги. Пусть посидит дома, не работать же ему сейчас.

- Не бубни, чего попало: «враги, враги», - передразнил Василий Игнатьевич, - работать он и сам не станет. Он уже не маленький, найдет себе дело.

На этом разговор оборвался. Феона Ивановна успокоилась только поздно вечером, когда вернулся Ваня.

Туркенич чувствовал, что так долго продолжаться не может. В глубине души теплилась какая-то надежда. «Нужно время и все изменится, - думал он, - все будет как прежде». Он верил в это сейчас так же твердо и убежденно, как когда-то в детстве был уверен, что никогда не умрет, будет жить гораздо дольше, чем самые старые, вековые дубы по берегам Северного Донца. «А быть может и это такая же детская условность, как и бессмертие? Но нет! Вот Акимыч - глубокий старик, а и тот не потерял веры в победу, а я-то что раскис».

Усталость давала себя чувствовать - он исходил десятка два километров. Ноги гудели, поясница ныла. Хотелось спать, но в памяти всплывали воспоминания прошедшего дня. Пустынна степь вокруг Краснодона, замерли, словно мертвые гигантские чудовища, терриконы шахт с развороченными от взрыва металлическими копрами.

Но только ли это мучило его? А фронт… что сейчас происходит там, где наши войска, где его боевые товарищи?.. Сколько острых мучительных горьких воспоминаний встало перед ним в эти минуты.

Он вспомнил так глубоко врезавшиеся ему в память слова командира батареи Кострова:

- Эх, Ваня, мы смотрим с тобой на войну слишком с маленькой вышки. Война-то развернулась на фронте в несколько тысяч километров, а мы с тобой видим лишь маленький уголочек. Вообрази себе огромное кирпичное здание. Если из стены вынуть один или несколько кирпичей, - образуется небольшая дыра, хорошо заметная, когда стоишь рядом. А отойди в сторону на сотню шагов и дыры уже не видно, а дом по-прежнему такой же. Да, сейчас в стене нашего дома большой пролом, это видно даже издалека. Но все это поправимо, главное не дать возможности врагу ломать дальше.

И опять его мысли вернулись в родной городок. «Хоть бы кого-нибудь из знакомых ребят найти в городе! Но где их найдешь? Вот разве на Донец сходить, да побродить по лесу. Он почему-то был уверен в том, что именно на Донце в лесах скрываются партизаны и оттуда совершают вылазки в Краснодон. Говорил же отец о листовках и диверсиях. Но куда идти, весь лес не обойдешь, может быть, они под Суходолом, или Подгорным, а может быть, где-нибудь под Каменском.

Все равно, нужно искать. В городе партизаны, конечно, имеют с кем-нибудь связь. Но с кем? Разве так просто найдешь?

И он перебирал в памяти всех, кого знал из коммунистов, старых шахтеров, депутатов горсовета. Где они сейчас? Пожалуй, лучшего всего поговорить с отцом.

Уже совсем стемнело, а Ваня все еще сидел на крыльце, низко опустив голову, ничего не замечая. Неожиданно окликнула Феона Ивановна.

- Сынок, что-то ты все сумуешь? Пойдем в хату, как бы ты не простыл, на улице холодно, а ты сидишь уже часа два.

- Ничего со мной не станет, мама, ты не беспокойся, не то пришлось перенести - и не простудился.

Но он все-таки встал и еще больше почувствовал усталость. Все тело ломило, хотелось прилечь, хоть ненадолго забыться.

На столе был уже приготовлен скудный ужин: вареная картошка в мундире, несколько размоченных ржаных сухарей вместо хлеба да кастрюля каши из кабачков. Ваня привык к домашней обстановке за эти несколько дней, но сейчас он чувствовал почему-то себя виноватым перед ними за все: и за то, что лишним ртом вдруг явился в семью и за то, что ничем не может помочь родным.

В самом деле, не идти же работать на шахту и за это получать триста граммов ячменного хлеба. Кое-что с огорода собрали, немного на вещи сменяли: Валя и Оля ходили на Дон к Каменску. Ну, а дальше что? Не больше всего его мучила совесть перед отцом за то, что пришлось вернуться в Краснодон в самый разгар войны.

Отец ни разу за все эти дни не спросил о причине, которая привела сына в оккупированный немцами город. Только Оля без всякого раздумья в первый же день, оставшись с братом вдвоем, спросила:

- Ваня, а как же ты в плен попал?

- Так случилось, Оля...

И умолк, словно горло перехватило. Ваня не сказал ей о тех страшных днях, которые провел в лагере, о бегстве из плена. «Расскажу все подробно отцу, он должен меня понять».

За ужином все молчали. Ваня почти ничего не ел. Отец подвинул к нему аппетитно пахнущую картошку и кивнул головой, дескать, кушай. Ваня также молча показал головой.

- Чего ты, - вмешалась старшая сестра Валя, - не у чужих же, кого стесняешься? Картошки у нас еще много. А остынет, невкусная будет.

- Нет, я просто устал... есть совсем не хочется.

Из-за стола встали тоже молча. Феона Ивановна с Валей занялись мытьем посуды. Всегда веселая и говорливая Оля, взяла самодельный светильник и села в углу с книгой в руках.

Отец и сын, не говоря ни слова, вышли в другую комнату.

- Подай, дочка, нам огарок! - крикнул из темноты Василий Игнатьевич.

Ольга отнесла коптилку в спальню, где сидели отец и брат, поставила ее на подоконник и ушла на кухню.

Ваня взял семейный альбом и молча начал рассматривать фотографии. Василий Игнатьевич, понуро опустив голову, свертывал «козью ножку».

- Закуришь? - нарушил молчание Василий Игнатьевич, протягивая сыну старенький кисет с табаком-самосадом.

Он видел, что Ваня перелистывает альбом, а сам думает о чем-то другом.

- Нет, батя, я не хочу, - ответил сын, но тут же добавил. - А впрочем, давай, с горя затянусь.

-Что за горе вдруг приключилось? - осторожно, нахмуря брови, спросил отец, подавая кисет и обрывок старой газеты.

- Какое? В родном городе живешь как в тюрьме.

- Так это горе общее, и оно, чай, не первый и не последний день. Мы уже три месяца вот так и живем. День прошёл и ладно, а будем ли живы завтра - лишь богу известно. Одной надеждой и живешь - узнать бы у кого-нибудь, что там делается, у наших.

Ваня при слове «наших» слегка вздрогнул.

- Сказывают, немцы уже Сталинград взяли, да Кавказ весь прихватили. Что же остается? - отец пожал плечами, уже не обращаясь к Ване, а разговаривая сам с собой: - Сибирь да Дальний Восток.

Огонек цигарки вспыхнул, кверху потянулись струи сизого дыма. Снова стало тихо.

- Москву-то хоть не сдали бы, - продолжал Василий Игнатьевич, сокрушенно покачав головой.

- Нет, Москву им не взять! Хвастает немчура, - сказал Ваня.

- Хвастать-то им есть чем. Всю Европу да пол-России забрали и все прут, как скаженные, на восток. Чего им не хвастать. Такого сраму еще никогда не бывало, чтоб так-то России опозориться!

Ваня мельком взглянул на суровое лицо отца и понял, что настал момент объясниться, рассказать все, что наболело на душе. Он, может быть, и сделал бы это в первый же день после прихода, но тогда почувствовал, что так вот сразу не может, нужно с духом собраться. Да и отец в первые два-три дня после возвращения относился к нему как-то странно, совсем не как к взрослому.

За эти дни Василий Игнатьевич долго не мог привыкнуть к тому, что его сын уже не мальчик, каким он провожал его в 1938 году в Севастополь, а взрослый мужчина. И его еще больше стал мучить вопрос: «Почему же тогда сын вернулся в оккупированный город? Попал в окружение? Почему не перешел линию фронта?»

Хоть он и успокаивал себя тем, что Иван, конечно, здесь не по своей вине (в этом он не сомневался), но все-таки в глубине души вырастала обида за сына, за его неудачу.

Надо было все выяснить, может быть, тогда легче станет. Но как это сделать? Ваня упорно молчал, каждый день куда-то ходил и возвращался все более задумчивым, подчас даже мрачным.

- Положение действительно, тяжелое... - начал было нерешительно Ваня, - но не все еще потеряно...

- Да, конечно, не все, - передразнил его отец, - и я говорю, Сибирь с Дальним Востоком остались, если их японцы не оттяпают. А ты вот сиди и гадай по немецким сводкам, скоро или нет гитлеровцы все остальное захватят.

Брови Вани совсем сошлись у переносицы, на высокий лоб легло несколько морщин. Слова отца, как пощечина, горели на лице.

Василий Игнатьевич понял, что слишком грубо обошелся с сыном и сразу умолк, положив руки на колени. Он как-то весь сгорбился, словно на его старческие плечи взвалили непосильную ношу.

В комнате стало еще тише. Только слышно было, как тяжело дышал полуоткрытым ртом Василий Игнатьевич, напоминая собой выброшенную на берег рыбу.

- Ты, батя, зря на меня обиду таишь, - сказал Ваня, четко выговаривая каждое слово, как будто боясь, что опять его не поймет отец.

- Я не дезертировал с фронта, а выполнял приказ до последнего снаряда, до последней минуты боя. Если бы кто-нибудь видел, что пришлось пережить мне за те несколько дней... Я потерял всех близких боевых друзей. На моих глазах прямым попаданием снаряда был убит командир батареи... Я пережил смерть всех, с кем успел сдружиться в тяжелых боях...

Василий Игнатьевич, как вылитый из бронзы, неподвижно сидел, низко опустив голову.

- Двое нас осталось, - продолжал Ваня, - несколько дней мы бродили, пытаясь пробраться через линию фронта. Голодные, почти без воды, пробирались по ночам, днем укрываясь в балках да кустах, вдали от больших дорог. И вот, однажды утром нас обоих схватили, когда мы спали после напрасных поисков выхода из окружения. Я очнулся и чуть было не потерял сознания от острой боли раненой руки...

- Ты был ранен? - вдруг выпрямился отец: - Почему же ничего не говорил? А я то… - и он, виновато опустив голову, подошел к сыну.

- Прости, сынок, если я что не так сказал. Душа горит...

- Да что ты, что ты, батя, брось сокрушаться, Я сам виноват, что ничего не говорил, - оживился вдруг Ваня.

Василий Игнатьевич вспомнил о том, как вздрогнул Иван в первый вечер, когда он его похлопал по плечу. Отец понял, почему Ваня правую руку держал как-то странно, почти не сгибая.

- А как же теперь?..

- Да ты не волнуйся, батя, ничего страшного нет, уже почти все зажило. Матери не говори, чего ее зря тревожить из-за пустяков. Через неделю и следа не останется.

- Дальше-то что будем делать, Ванюша? - впервые, как в детстве, ласково назвал сына Василий Игнатьевич.

- Не знаю, батя. Не на шахту же идти работать. А, с другой стороны, дома...

- О другой стороне не должно быть и речи. Как-нибудь перебьемся. Все, что есть из вещей, будем менять на зерно. Бог даст, перезимуем.

- А весной, что делать будем?

- Да неужто наши до весны не придут? - И Василий Игнатьевич вопросительно посмотрел на сына, словно теперь он полностью полагался на его боевой опыт. Но Ваня промолчал. Отец не стал переспрашивать и, опустив голову, задумался. Он понимал, что Ваня все эти дни живет надеждой найти партизан. Но что он мог сказать сыну, чем помочь, когда и сам слышал в городе самые противоречивые мнения. Кто говорил, что это действуют коммунисты, оставшиеся в города, кто высказывал предположение о партизанах. Вот почему и разговор на эту тему не возникал.

Отец и сын еще долго, уже лежа в постели, говорили о жизни в Краснодоне, о положении на фронте. Пожалуй, первую ночь за эти две недели они оба спали спокойно.

Утром Ваня был необычайно весел. Он встал рано, быстро оделся и начал шутить с сестрами, а затем решил пойти с матерью на базар. Феона Ивановна стала его отговаривать, но Ваня стоял на своем.

- Чего мне прятаться, я никого не ограбил и ничего не украл. А завидят люди, так что же? Я и раньше по городу ходил и от людей прятаться не собираюсь.

Туркенич убедился, что поиски вокруг города бесполезны, нужно идти либо в леса на Донец, либо искать партизанских связных в городе.

Ваня и не подозревал, что уже на третий день после того, как он вернулся в Краснодон, его заметили, и за каждым шагом следили оные подпольщики.

Он ходил по базару в коротеньком и узком отцовском осеннем пальто, всматриваясь в лица толпившихся вокруг людей и пытаясь найти хоть кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить. Но кругом были незнакомые люди. Он встретил и с радостью поздоровался со старым шахтером Александром Васильевичем Пошаговым, с которым когда-то работал его отец. Видел он и еще нескольких знакомых. Но это были все же не те, кого он хотел увидеть. Одногодков своих он и не рассчитывал найти. Ребята, конечно, все были на фронте, а девушки... Им он не хотел показываться на глаза.

Ваня так и вернулся с базара ни с чем, но надежды все же не терял. Вечером он пошел в городской парк и сел на скамейку на центральной аллее, ведущей к фонтану. В парке прогуливалась молодежь. «Многие из них, конечно, еще не успели и школы окончить, - подумал Ваня, - а все-таки не унывают, смеются, шутят».

Он сидел, глубоко задумавшись, и не заметил, как кто-то осторожно присел рядом с ним, и тяжелая рука вдруг легла на его плечо. Ваня вздрогнул от неожиданности и резко повернулся. Рядом с ним сидел коренастый, широкоплечий парень с легким загаром на лице и улыбался.

- Это ты? - словно очнувшись, произнес Ваня и протянул обе руки: он узнал своего бывшего соседа - Ковалева.

- Я, я!.. - радостно пожал ему руку Анатолий.

- Смотри, как ты возмужал, ни дать ни взять - мужчиной настоящим стал!

- А ты что думал? Мы тут тоже не зря сидели, а росли потихоньку, - отшутился Анатолий и добавил: - Ваня, а ты как сюда попал?

- Да так вот случилось, - уклончиво ответил Туркенич, - пришлось, брат... Я и не думал, что в свой город вернусь.

Ковалев не стал расспрашивать, понимая, что Туркеничу, тяжело вспоминать, говорить о пережитом. И он переменил тему разговора.

- Да, время невеселое настало... Я вот хотел эвакуироваться, да не удалось.

- А что?

- Как что? Видишь, сколько ребят в городе осталось. А многие думали уйти от оккупации. Не вышло: на переправах все застряли.

- А что теперь здесь делаете?

Ваня обращался к нему, как к школьнику, как к младшему, подразумевая всех тех, кто сейчас гулял радом по парку.

Анатолий сразу понял о ком идет речь, - о его сверстниках, как никак, ведь Туркенич был старше лет на пять.

- А вот так и живем... Кое-кто работает.

- Где работают?

- А кто где. Кто на немцев, а кто и против них.

- Как против них? - придвинулся к нему Туркенич.

Глаза его радостно блеснули, хотя он и пытался скрыть свое волнение.

- Да говори, чего ты скрываешь. Знаешь что-нибудь?

Ваня мало верил, что Анатолий может быть связан с партизанами. Но... кто его знает? Вон, ведь как возмужал, не скажешь, что подросток.

- Откуда мне знать? Да ты сам, наверное, слыхал: на днях, в городе листовки появились, а за день до этого около Хамовки машину с фашистами взорвали.

- Ну?

- Вот те и ну.

- Так кто же все это делает?

- Кто его знает. Люди, конечно. Их, наверное, много.

Туркенич ждал.

- Ну что молчишь? Ты о них знаешь что-нибудь? - И Ваня посмотрел в глаза Ковалева. Тот выдержал этот пристальный взгляд и спокойно продолжал: - А ты что, ищешь их, что ли?

Ваня остановился на секунду в нерешительности, а затем тихо сказал: - Интересно было бы хоть одного увидеть.

- Ну-ну, посмотри, - так же уклончиво ответил Ковалев. Но Туркенич понял, что Анатолий, если и не связан с партизанами, то кое-что о них знает.

Однако в этот вечер ему не удалось больше ничего узнать. Они долго прогуливались по тёмным аллеям городского парка. Каждый старался больше послушать, чем рассказать, но, в конце концов, оба, насколько считали возможным, рассказали о том, как провели эти годы.

- Ваня, а ты у кого-нибудь был уже? - спросил Анатолий, когда они выходили из парка.

- Нет! У меня сейчас нет никого знакомых в городе. Я тебя первого встретил.

- Так хочешь, приходи, повеселимся! Завтра вечером собираемся у одной девушки.

- Ну что ты, неудобно. Там, наверное, будут одни школьники.

- А ты что, давно со школьной скамьи слез? Приходи, не стесняйся, да заодно и пластинок патефонных принеси, у тебя, кажется, их было немало?

- Есть кое-что у сестренок. Ты можешь зайти, взять. А я, пожалуй, не пойду, неудобно. Я никого не знаю, да и меня никто там не знает.

- Ничего, познакомишься. Договорились?

И Анатолий, почувствовав некоторую нерешительность Туркенича, продолжал: - Принеси пластинки завтра утром часов в десять к клубу, а я тебя с ребятами нашими познакомлю.

Ваня почувствовал, что он должен прийти.

- Значит, договорились? Принесешь пластинки?

- Ладно, принесу.

- Вот и чудесно, жду тебя у фонтана. Ровно в десять! - весело закончил Анатолий.

В назначенный час Ваня с завернутыми в старую газету пластинками торопливо шел в парк. Хмурые осенние тучи заволокли ли все небо. Порывистый резкий ветер, будто сквозь решето, продувал старенькое пальто Туркенича. В парке было пусто. Лишь у клуба Ваня встретил нескольких прохожих. Он бегло взглянул на вылинявшую от дождей и ветров афишу - "Сегодня в городском клубе большой вечер танцев". Мудрый составитель афиши не указал на ней ни числа, ни месяца. Она висела постоянно, и вся молодежь знала, что в клубе ежедневно можно потанцевать. И лишь в те дни, когда бывало кино, на большую «дежурную» афишу наклеивали маленькую полоску бумаги с названием кинокартины.

Чем ближе подходил Туркенич к фонтану, тем тревожнее отучало сердце. «Неужели мне удастся встретиться с кем-нибудь из партизан? Надо взять себя в руки», - думал он, невольно ускоряя шаг, и пошел по аллее, ведущей к фонтану. Мокрые осенние листья тополей и кленов, толстым слоем усыпавшие землю, шуршали под ногами.

Туркенич еще издали между стволами деревьев рассмотрел несколько молодых парней. «Они», - подумал Ваня и шел, не прибавляя шага, стараясь не выдавать своего волнения и любопытства. Ваня заметил среди других коренастую фигуру Ковалева, который стоял у скамейки. «Кого же привел Анатолий?.. пожалуй, связного, - думал Туркенич. Но когда он подошел совсем близко, почувствовал на себе взгляд трех пар глаз и увидел приветливую улыбку Анатолия, - ему сразу стало не по себе.

- Ну, вот говорил я вам, что придет ровно в десять, и пришел, прямо по-военному, - произнес Анатолий.

Ребята молчали. Двое из них, которые до прихода Вани сидели на скамейке, поспешно встали. Туркеничу не понравилось упоминание Анатолия о его военном прошлом. К чему он это подчеркивает перед ребятами?

«Конечно, на танцы пригласят», - подумал он и хотел было отдать пластинку Ковалеву, сослаться на какое-нибудь дело, извиниться и уйти. Вдруг Ваня встретился взглядом с пареньком в очках.

«Да это же младший брат Саши Земнухова!» - подумал Туркенич и немного успокоился. «О Сашке хоть узнаю, - решил Ваня, может быть он тоже здесь, вдвоем веселее будет, А вдруг... он послал брата для встречи со мной, а сам у партизан?..»

Анатолий, наконец, решил познакомить ребят с Туркеничем и, подойдя к нему, протянул руку.

- Здравствуй, Ваня.

Повернувшись к ребятам, он добавил: - Знакомьтесь, Ваня Туркенич.

Первым подошел и протянул руку парень в очках.

- Ты, наверное, меня не помнишь, тезка? Что же, это не удивительно, старшеклассники всегда смотрят на ребят из младших классов, как взрослые на детей. А я тебя хорошо помню по школе.

- Нет, почему же, я тоже тебя помню, - перебил его Туркенич, - ты - брат Александра Земнухова, верно?

- Верно. А это Виктор Третьякевич и Олег Кошевой. Их ты не знаешь.

Туркенич поздоровался с ребятами и забыл о своем желании уйти, обрадовавшись тому, что встретил еще, одного знакомого.

- Да, - вдруг вспомнил он и протянул Земнухову, который стоял рядом с ним, сверток с пластинками: - нате, веселитесь.

- Что это?

- Пластинки.

Земнухов, не понимая, о чем идет речь, повернулся к Анатолию.

- Да, это я попросил Ваню принести патефонные пластинки, - вмешался Ковалев и взял сверток.

- Теперь, пожалуй, они и не нужны будут, - добавил он.

- Чего же мы стоим? Давайте сядем да поговорим, - улыбаясь, произнес Виктор Третьякевич.

Сели.

- Вот что, Ваня, - сказал Земнухов, - мы давно, во всяком случае, сразу же после твоего возвращения в Краснодон... заинтересовались тобой.

- Ты не обижайся, Ваня, если нам придется, кое-что у тебя опросить, - продолжал Земнухов.

- Да ты не бойся, - неожиданно вмешался Ковалев, - тут ребята свои.

Туркенич не думал разыгрывать из себя обиженного. Он приготовился к ответу, догадываясь, какой последует вопрос. Но глубоко ошибся.

Земнухов спросил:

- Ваня, ты коммунист?

- Нет, - ответил Туркенич и сразу же добавил: - Еще не успел вступить.

- Комсомолец?

- Да.

- Ваня, ты хочешь вступить в организацию?

Туркенич ждал всего чего угодно, но ни этих прямых вопросов. Он обвел взглядом всех ребят и, растягивая слова, тихо сказал:

- В какую?

- В подпольную, конечно.

Туркенич еще раз взглянул на ребят и решительно спросил:

- А что для этого нужно?

Ему не верилось, что длительные и мучительные поиски партизан так неожиданно и легко окончились.

- Твое желание, - ответил Третьякевич.

- И даже вступительные взносы н-не возьмем, - пошутил Олег. Он слегка заикался, и это придавало его шутке еще большую теплоту и доверие.

- Соглашайся, Ваня, не пожалеешь, - улыбаясь, подбадривал Ковалев.

Туркенич почувствовал огромное облегчение, несмотря на то, что еще с трудом верил удаче, которая так неожиданно выпала ему. «Если бы они знали, что я искал их с первого дня прихода в Краснодон и вот теперь так просто... нужно лишь желание…»

- Ну, как? - и Земнухов протянул ему тонкую, но сильную руку.

Туркенич пожал ее, и Земнухов без слов понял, что Ваня с радостью принял их предложение. Также крепко и дружески, молча, не находя слов, пожал Туркенич руки всем остальным.

- Слушайте, братцы, а почему же вы все-таки не спросили у меня, как я в Краснодон попал и что думаю делать? Разве вас это не интересует? - спросил Туркенич.

- А мы надеемся, что ты нам об этом как-нибудь сам расскажешь, - за всех ответил Виктор Третьякевич. - Хочешь знать предположения Земнухова о том, как ты очутился здесь? Так сказать, его научную гипотезу, - лукаво поглядывая на Земнухова, добавил он.

- Интересно, как же?

- Помолчал бы ты лучше, Виктор, чего пристал к человеку со своей гипотезой? - недовольно заметил Земнухов, поправляя очки.

- Да ты не скромничай, Ваня.

- Так вот, - продолжал Виктор, - попал ты в окружение, бежал, у кого-то скрывался, а когда фронт отодвинулся к востоку, пришел домой. Так ведь, угадал?

- Почти что так, - ответил Туркенич.

- Да тут и мудрствовать нечего, - сказал Земнухов, - этот рассказ Виктора...

- Не Виктора, а Вани, - поправил Третьякевич.

- Ну, пускай мой!.. так вот я и говорю, что это же самое можно сказать о каждом, кто возвратился бы из армии в оккупированный город.

- Да, к сожалению, это действительно так, - и Туркенич рассказал ребятам о том, что с ним произошло после того, как он попал в окружение.

Новые друзья пробыли в парке долго. Но разговор об организации, в которую предложили вступить Ване, не возобновлялся. Туркенич считал неудобным вновь возвращаться к этой теме: «Значит, им нельзя всего раскрывать, наберусь терпения и подожду пока они сами заговорят».

А ребята упорно обходили этот вопрос. И только перед самым расставанием Земнухов спросил Туркенича:

- Ваня, ты завтра днем свободен? Приходи к Виктору домой часов в десять, там обо всем поговорим.

- Приду обязательно.

- Вот и чудесно! Итак, увидимся завтра у Виктора, - сказал Олег, а Анатолий тебя проводит.

- Что-то я еще хотел спросить… - произнес Туркенич, поворачиваясь к Земнухову. - Ваня, я хотел у тебя узнать про Сашу, где он? Если, конечно, не секрет...

- Саша на фронте. До оккупации получали письма, а теперь, - Земнухов замолчал, заметив тень недовольства на лице Туркенича.

- А что? Ты, наверное, думал, что он здесь, в Краснодоне, и поручил нам вовлечь тебя в организацию?

- Нет, я просто поинтересовался, где он.

И Туркенич удивился трезвой логике этого умного и решительного юноши.

- Честно говоря, я думал именно так, как ты только что сказал, - признался Ваня, и все громко засмеялись.

Когда выходили из парка, Земнухов взял под руку Туркенича и немного задержался с ним:

- Ребята, идите, я вас догоню.

А когда остались вдвоем, сказал: - Вот что, Ваня, ты не думай, что раз молодежь, то и дела по-детски решают; Война многому научила всех, в том числе и молодых, теперь люди взрослеют, как говорится, не по дням, а по часам.

- Да, что ты, - возразил Туркенич, - я просто не мог подумать, что вчерашние школьники сегодня могут стать бойцами. Ваня, а я ведь и Виктора Третьякевича знаю, не его самого, а брата Михаила. И о семье его многое слыхал, он, видать, боевой паренек. А вот молоденького Олега... как фамилия его?

- Кошевой.

- Вот, вот, Кошевого я что-то не помню: кто его родные, где он учился?

- А ты его не мог знать, он в Краснодон приехал перед войной в 1940 г. Учился в нашей школе, вступил в комсомол. Я ему рекомендацию давал. Смышленый такой парнишка, ты не смотри, что ему шестнадцать лет, он сразу же зарекомендовал себя хорошо. Да ты в этом сам убедишься.

На следующий день, в половине девятого Ваня зашел к Анатолию Ковалеву. Тот уже ждал его и, как только увидел в окно, быстро оделся и выбежал навстречу, на ходу застегивая пальто.

- Не рано ли идем? - спросил Туркенич.

Он уже не скрывал своего нетерпения и радости, так сильно охватившей его после вчерашней встречи. Но вместе с тем расспрашивать о том, что его так интересовало, Ваня и теперь не решался.

- В самый раз: дойдем до базара к сроку, а если и раньше придем, так не выгонят.

- Анатолий, а вы все вместе учились?

- Нет, Земнухов еще в прошлом году окончил школу, а нам, грешникам, не довелось доучиться. Так неучами и бродим, - пошутил Анатолий.

Они шли не торопясь, но Ваня с трудом сдерживал шаг, чтобы не забегать вперед. Когда вышли на площадь, Ковалёв тихо сказал:

- Малость на базаре потолкаемся.

- Зачем? - удивился Ваня, - уже около десяти, а ты собираешься еще по базару ходить?

- Так надо, - деловито заметил Анатолий.

Туркенич впервые после встречи, посмотрел на Анатолия, как на взрослого: «Никогда бы не подумал, что такой парень сорвиголова, про осторожность рассуждает так толково. Конспирация... Видно, жизнь в оккупации научила».

Они прошли несколько раз по базару, Анатолий приценивался у старух-торговок к молоку, качал головой и почти с испугом приговаривал:

- Что ты, бабушка, бога не боишься, что ли? Ведь за такую цену можно корову купить, а ты за литр молока ломишь!..

- Ишь, шибко грамотный нашелся. Про Бога когда вспомнил! Проходи себе, проходи, - шипела на парня старуха.

А Ковалев уже трогал на прилавке тощую курицу:

- Чего лапаешь, - накинулась на него бойкая хозяйка, - денег, поди, ни гроша нет?

- То-то и оно. Да, коли бы и были, все равно не купил бы.

- Ну и проваливай на здоровье, проваливай.

- Скажите, тетенька, а она, курица ваша, от стыда померла или кручины какой? Нет, ты посмотри только, - показал он Ване на общипанную курицу, лежавшую на грязном прилавке, - до чего довели бедную птицу: крылья на себя наложила.

Ваня удивленно посмотрел на Анатолия, затем на курицу, не понимая, к чему весь этот разговор, зачем он дурачит хозяйку.

«Нет, брат, это больше на ребячество смахивает, чем на конспирацию». Туркенич понимал сейчас, что ребятам нужна хорошая товарищеская помощь. «Пусть это проделки и озорство только одного Анатолия, которого он знал с детства. Но и они недопустимы в подпольной организации», - решил про себя Ваня, машинально глядя на курицу, которую по-прежнему теребил Анатолий.

- Идите, говорю, своей стежой, уркаганы! Как вы сами-то от стыда не удавились, бездельники! - бушевала, хозяйка, - болтаетесь тут по базару, баб дразните, вместо того, чтобы делом заниматься!..

- Ну и злая же вы, тетенька, никакой культуры у вас нет, - удивился Анатолий.

Хозяйка, уже не молодая, но сохранившая свежесть, женщина выглядела бодро и готова была продолжать словесный бой. Однако Анатолий стоял уже в нескольких шагах от нее и разглядывал небольших окуньков, привезенных, как видно, с Донца.

- Дедушка, а дедушка, сам ловил, иль нашел где?

- Черт тебе дедушка, - обиженно произнес старый казак, - чего мелешь-то? Где это я их мог найти?..

Ваня не вытерпел и потянул Анатолия за рукав. Тот послушно отошел и, не дожидаясь вопросов, сказал:

- Пожалуй, теперь пойдем.

Поселок, где жил Виктор Третьякевич, назывался "Шанхай". Ребята остановились на бугре. 

Анатолий искал что-то глазами: - Ага, вот она.

- Кто? - удивился Туркенич.

- Крыша Витькиной мазанки.

- Зачем тебе понадобилась крыша?

- А как найти дорогу? Только по крыше. Видишь, ведро перевернутое без дна вмазано в трубу?

Анатолий не показывал рукой, а старался объяснить по видимым приметам: - Так вот замечай: на нее и пойдем. Я сам у Виктора один только раз был. Он мне отсюда показал крышу, а я потом искал часа два...

Ваня окинул взором весь поселок. Густо лепились вдоль большого оврага одна к другой мазанки самых разных видов и фасонов как ласточкины гнезда. Здесь были домишки и глиняные, и саманные. Лишь кое-где виднелись деревянные, построенные в последние перед войной годы. С трудом Ваня и Анатолий пробрались к домику Третьякевича.

Ребята уже собрались. Кроме тех, кто был вчера в парке, Ваня заметил еще двух пареньков. Один среднего роста, с непослушными вихром на голове, с быстрыми и умными глазами, гладил против шерсти большую серую кошку и громко по - детски смеялся. Кошка ложилась на спину и отбивалась, то распуская, то втягивая в бархатные лапки острые длинные когти.

- Сергей, - отрекомендовался он Ване, и снова занялся кошкой.

- Тюленин, - добавил Виктор Третьякевич.

- Ага, - не поднимая головы, утвердительно кивнул Сергей.

Второй спокойно сидел и перелистывал какую-то книгу.

- Вася Левашов, - сказал он, подавая руку.

Ребята рассказали Туркеничу о том, что в городе создана подпольная комсомольская организация, в которую входят юноши и девушки краснодонских школ.

Ваня обратил внимание на то, что никто из них не называл больше ни одного участника организации. И это не только не обижало, а даже радовало его.

Ваня с нескрываемым удивлением слушал рассказы то об одном, то о другом смелом деле молодогвардейцев. Да, это, пожалуй, посложнее, чем в партизанском отряде, - ведь все время приходиться жить и бороться среди врагов. Малейшая оплошность, малейший неосторожный шаг может стоит жизни каждому из них или даже всей организации.

- Так листовки, которые появляются время от времени в городе, это тоже дело ваших рук? - спросил Туркенич.

- Конечно, мы еще не то сделаем, - сказал, слегка заикаясь от волнения, Олег Кошевой, - мы будем теперь листовки распространять по городу не от случая к случаю, а еженедельно.

- Ребята достали шрифт, так что будем их печатать, - вставил Земнухов.

- И в неограниченном количестве, - пошутил Виктор.

- Ребята, а вы что так одни и работаете? - удивленно спросил Туркенич.

- Почему же одни, - ответил за всех Третьякевич, - посмотри кругом, Ваня, и ты увидишь, как весь Донбасс поднимается против фашистов.

Туркенич понимал, что ребята имеют связь с кем-то, но с кем, конечно, не могут сказать. «Важно, что мы не одни, - подумал он, - и в этом сила подпольной организации».

- Теперь давайте решим главный вопрос, - предложил Ваня Земнухов, - какое поручение мы дадим Ване Туркеничу, учитывая то, что он командир Красной Армии.

- Вот и нужно ему поручить руководство боевой работой организации, - предложил Виктор, - до сих пор у нас всей деятельностью руководил штаб, а боевую работу выполняли по заданию штаба командиры групп, вот двое из них, - и он указал на Сережу Тюленина и Васю Левашова. Есть еще группа Анатолия Попова в Первомайке и Сумского в поселке Краснодон.

А теперь, мне кажется, будет разумно Туркенича назначить командиром отряда, ответственным перед организацией за все боевые дела молодогвардейцев и ввести его в состав штабе. А штаб по-прежнему будет осуществлять общее руководство, в том числе и боевой деятельностью.

- Это несколько отлично от Красной Армии, - добавил Вася Левашов, - там командир отвечает полностью за всю жизнь части, в том числе и за боевые дела.

- Но в данных условиях, а тем более в условиях такой конспирации иначе невозможно, - закончил Виктор.

- Ну, как, Ваня, - спросил Олег, - согласен? Туркенич ожидал всего, чего угодно, но только не того, что ему предложат сразу возглавить всю боевую деятельность подпольной организации.

«А что, если не справлюсь, ведь я ребят, по существу, еще не знаю. Но они же действуют, борются, - думал он, - какие же могут быть у меня иные взгляды? Вот, оправдаю ли их надежды?»

- А теперь бы сегодня сходить вечерком на охоту за фрицами, - сказал Сергей Тюленин, - заодно Ваня посмотрит на наших ребят в действии.

Туркенич не знал, что сказать Сергею. Его выручил Виктор:

- Сегодня уже поздно, а завтра можно и сходить. А потом дайте человеку освоиться.

- Завтра, так завтра. Решено, идем к Изварино, - согласился Сергей.

- А ты что, Сережа? Разговор идет о Ване, - заметил Олег, а не о тебе.

- А кем же он будет руководить, не фашистами же? Вот мы с ним и пойдем на первый раз, а там дальше видно будет.

Туркенич сразу же проникся каким-то внутренним уважением к этому прямому, с открытой душой, пареньку.

- А что ж, почему бы и не с Сергеем, Я с удовольствием сходил бы с ним на свое первое боевое задание.

Сергей состроил гримасу Олегу, словно хотел тем самым сказать: «Нy что, не вышло?» - Олег улыбнулся.

Совсем стемнело. Ребята начали расходиться, Виктор Третьякевич задержал Туркенича и сказал.

- Ваня, ты спросил, нет ли у нас связи с кем-нибудь?

- Яне стал спрашивать, считая, что может быть...

- Почему же, - перебил его Виктор, - ты должен об этом знать. Мы работаем сейчас под руководством подпольной партийной организации. Правда, вначале, когда были еще отдельные группы Земнухова, Тюленина, Первомайская, поселка Краснодон, - они действовали сами, как говорится, на свой страх и риск.

А затем была установлена связь с коммунистами, вернее говоря, они сами разыскали нас и взяли под свое руководство. По важным вопросам, конечно, приходится обращаться к ним за советом, а иногда и за помощью. В нашей организации есть коммунист Женя Мошков, он тоже был командиром в Красной Армии, младший лейтенант, попал в окружение под Морозовской, бежал из плена и пришел в Краснодон. Ты, наверное, не знаешь его, - он до войны после окончания семилетки работал учеником слесаря, а потом врубмашинистом на шахте 1-бис. Он нам во многом помогает.

Земнухов еще раньше наладил связь через Соколову с коммунистами. Вместе с руководителем партийного подполья в мехцехе работает Володя Осьмухин. А возглавляет подпольную партийную организацию Филипп Петрович Лютиков, другие участники их организации нам неизвестны. Кстати говоря, о Лютикове знают у нас не все даже члены штаба.

Ваня, Лютиков поддержал наше сегодняшнее решение о твоем назначении.

Чувство гордости снова заполняло душу Туркенича. Как хотелось ему, чтобы скорее можно было на деле доказать своим новым боевым друзьям, Филиппу Петровичу готовность бороться с ненавистными врагами Родины.

«Вот если бы отец его, старый шахтер, мог узнать сейчас и вместе с ним разделить его радость», - думал Туркенич.

LegetøjBabytilbehørLegetøj og Børnetøj