16

8 сентября 1942 года - 444 день войны

 В результате четвертой карательной экспедиции, предпринятой в начале августа немецко-фашистскими захватчиками против Ленинградского «партизанского края», последний был занят врагом. Партизаны частью перебазировались в другие районы, частью вышли в советский тыл. [3; 252-253]

 

 

 


Хроника блокадного Ленинграда

На ряде участков 55-й армии, передовые позиции которой находятся ближе всего к действующим на синявинском направлении войскам Волховского фронта, идут бои и поиски разведчиков. Одно из подразделений 43-й стрелковой дивизии после огневого налета нашей артиллерии внезапной атакой вынудило гитлеровцев оставить траншею. Группа бойцов во главе с сержантом Дороховым ворвалась в следующую траншею, затем продвинулась еще дальше.

Противник оставил на поле боя больше 100 своих убитых солдат.

Фашистской авиации удалось совершить налет на эшелоны, доставившие на восточный берег Ладожского озера грузы для Ленинградского фронта. Не обошлось без потерь.

За два коротких обстрела фашистская дальнобойная артиллерия выпустила по Ленинграду 47 снарядов. [5; 240]


Воспоминания Давида Иосифовича Ортенберга,
ответственного редактора газеты "Красная звезда"

Сегодня с рассветом на «Дугласе» машине в мирное время серебристой, а теперь закамуфлированной пятнами лягушачьего цвета — с центрального аэродрома мы вылетели в Сталинград. Прямого пути туда не было, пришлось лететь кружным путем, огибая линию фронта. К исходу дня наш самолет опустился в степи, в ста восьмидесяти километрах восточнее Сталинграда.

Мы вышли из самолета и оглянулись. Рядом небольшой, с низкими разбросанными в беспорядке домиками поселок Эльтон у самой границы Казахстана. Вдали блестят воды соленого озера Эльтон.

— Эльтон и Баскунчак,— мрачно произнес Симонов. Он вспомнил, как заучивали эти названия в школе на уроках географии, тогда это было для нас только географическим понятием, а теперь — последняя ближайшая к Сталинграду площадка, где можно относительно безопасно приземлиться. Кругом бесконечная выжженная степь, напоминавшая нам, всем троим участникам халхингольских событий, необозримые монгольские степи тридцать девятого года.

Горькие мысли: «Куда загнали?!»

В октябре и ноябре сорок первого года в Москве мы чувствовали, как далеко прорвался враг. И все же не было тогда ощущения загнанности. За спиной были Москва, города, села, заводы, люди. А здесь голая, сухая степь, край света, пустыня...

На второй день, недалеко от Волги, мы встретили группу бойцов, недавно вышедших из боя. Разговорились с ними. Боевые, закаленные ребята. Особенно нам понравился Семен Школенко, высокий, могучий парень с загорелым лицом и русыми волосами, в прошлом горный мастер, а ныне разведчик.

Мы сидели на сухой степной земле. Школенко смотрит вдаль, и на его лице появляется горькое выражение.

— Что смотрите? — спрашиваем его.

— Смотрю, куда докатил нас, далеко допятил...

И мне вспомнились слова из первого очерка Василия Гроссмана о Сталинграде, созвучные настроению Школенко и нашему настроению: «Страшное чувство глубокого ножа на этой войне на границе Казахстана».

Волга. На противоположном берегу километров на пятьдесят узкой полосой растянулся город. Немцы начали его бомбить еще две недели назад. Налеты на город и ныне не прекращаются. И сейчас тоже слышны взрывы бомб и уханье артиллерийских батарей. центре и недалеко от него поднимаются огромные столбы дыма и накрывают кварталы города черной пеленой. Это горят элеваторы, нефтебаза и еще что-то...

У немцев господство в воздухе. Почти вся наша авиация брошена на поддержку войск, обороняющих внешний обвод города. Вражеские самолеты то и дело появляются над городом и Волгой. Тем не менее на переправе и людно и шумно. Очередной паром отдан в распоряжение командира батальона, переправляющегося на тог берег. Комбата атакуют со всех сторон. Каждый доказывает, что именно ему в первую очередь надо переправиться в город и непременно сейчас.

Симонов втесался в эту толпу, слушал, делал какие-то пометки в своей записной книжке и, увидев мой вопрошающий взгляд, объяснил:

— Это хорошо, если люди рвутся туда, где война, а не оттуда...

После эльтоновских переживаний эта деталь, подмеченная писателем, действительно обнадеживала.

Комбат погрузил своих бойцов, пушки, боеприпасы — соседство не идеальное для людей на не защищенном от нападения с воздуха пароме.

Переправились благополучно. Когда мы высадились на берег, почти стемнело. С берега нас обдало запахом пожарищ, горелого железа, битого кирпича. Мы отправились на командный пункт фронта. Он разместился в подземелье с низким сводом, напоминавшем мне горизонтальную штольню донецкой шахты, где я не раз бывал в молодости. Симонову же, как он заметил,— огромную подводную лодку с отсеками, на которой он ходил к берегам Румынии минировать немецкие базы в сорок первом году.

Нас встретил командующий фронтом А. И. Еременко, прихрамывающий из-за ранения под Брянском, одетый, в отличие от других, не в полевую форму, а в брюки навыпуск и ботинки. Беседа с Еременко продолжалась недолго, и мы поспешили в глубь тоннеля, к члену Военного совета фронта Н. С. Хрущеву. Разговор у нас гоже был короткий, и мы отправились в штаб фронта, находившийся около речки Царица в таком же подземелье, но еще более глубоком и длинном, с многими отсеками по обеим сторонам.

В штабе кипела работа, стучали машинки, гудели зуммера, бегали офицеры и посыльные. Усталые, мы легли спать и сразу же заснули как мертвые. Утром проснулись — все было тихо. Вышли в тоннель. Машинок нет. Телефонисты сматывают линии связи. Людей мало.

За ночь штаб в чрезвычайном порядке эвакуировали на противоположный берег Волги, в лесок возле деревни Ямы. Лица у тех, кто еще остался, постные, настроение скверное, люди не скрывали своей тревоги за судьбу Сталинграда. И у нас на душе мрак и горечь. Остался тревожный осадок: все ли уверены, что отстоим Сталинград?

В таком настроении мы отыскали отсек, где размещался узел связи фронта. Там еще работал прямой провод с Москвой. Я вызвал дежурного по узлу связи Генштаба и просил передать в редакцию, Карпову, что жду его для переговоров. Пока Карпов добирался с Малой Дмитровки, мы сделали набросок передовой статьи. Назвали ее просто и лаконично: «Отстоять Сталинград!»

Передовую мы передали по проводу, можно сказать, прямо в руки Карпову, и я попросил напечатать ее в завтрашнем номере газеты и доставить несколько сот экземпляров самолетом на Сталинградский фронт.

В передовой открыто и прямо говорилось о смертельной опасности, нависшей над Сталинградом. Были в ней выделенные полужирным шрифтом слова: «Назад от Сталинграда для нас дороги больше нет. Она закрыта велением Родины, приказом народа». Когда газета с этой передовицей прибыла на фронт, Военный совет фронта приказал отпечатать ее отдельной листовкой и разослать во все полки...

Эта передовая запомнилась многим защитникам Сталинграда. Маршал Советского Союза К. С. Москаленко в своей книге «На Юго-Западном направлении» писал: «С Д. И. Оргенбергом я встречался еще в период обороны Сталинграда, где он побывал тогда вместе с К. М. Симоновым. Результатом его поездки была опубликованная в газете передовая статья «Отстоять Сталинград!».

Не могу не рассказать и об одном эпизоде, тоже связанном с этой передовицей. Через тридцать лет, в юбилейные дни нашей победы в Сталинграде, я впервые после войны с делегацией журналистов социалистических стран и других государств выехал в Волгоград. По памятным местам нас водила научная сотрудница музея, прекрасно знавшая все о Сталинградской битве. Привела нас на Мамаев курган к памятной стене и показала выгравированные на ней те самые слова из передовой статьи «Красной звезды»: «Назад от Сталинграда для нас дороги больше нет. Она закрыта велением Родины, приказом народа». Под этими строками — ссылка на «Красную звезду». Экскурсовод рассказала историю этой передовицы, как она писалась, о листовках, о впечатлении, которое произвела передовая на защитников города. Упомянула и ее авторов. Можно себе представить волнение одного из «виновников» этой подписи...


Наш путь лежал на север от центра города, в 62-ю армию, на Мамаев курган. Тогда это была лишь высота, обозначенная на военно-топографических картах отметкой «102 0». Здесь расположились командный и наблюдательный пункты армии. Здесь был начальник штаба генерал-майор Н. И. Крылов, герой обороны Одессы и Севастополя. Он исполнял обязанности командующего армией, мы были на кургане за несколько дней до прибытия В. И. Чуйкова.

Крылов встретил нас дружески. Как-никак, кроме всего, он — наш постоянный автор. Пригласил нас в свой блиндаж, если можно так назвать щель, покрытую сверху хворостом, поверх ее, не более чем сантиметров на двадцать,— земляная насыпь. Внутри тоже все земляное — земляная постель, земляные лавки и стол, на котором разостлана рабочая карга с отметками и стрелами. Когда неподалеку разрываются немецкие снаряды, на карту сыплется земля. Крылов сдувает ее и делает какие-то пометки.

В блиндаже мы застали члена Военного совета армии дивизионного комиссара К. Л. Гурова, человека среднего роста, чернобрового, с выбритой до синевы головой. Крылов и Гуров вначале на карте, а потом и на местности ознакомили нас с боевой обстановкой. Хорошо видно, как немцы все ближе подходят справа и слева, в центре они были несколько дальше. В наступающих сумерках еще резче обрисовывалась линия переднего края - трассы пулеметных очередей, ракеты, разрывы снарядов. Бой не угасал ни на минуту. Шли тревожные донесения. На НП все в напряжении. Но по выражению лиц, интонациям, жестам чувствовалась готовность сражаться до конца.

На прощание Гуров сказал нам, чтобы мы обязательно заехали в 33-ю гвардейскую дивизию, выведенную для пополнения на левый берег Волги.

— Там,— сказал он,— вы соберете больше материалов, чем у нас.

Кто мог тогда знать, что Мамаев курган станет местом самых ожесточенных боев, что он будет весь перепахан снарядами и минами. Железа там было столько, что в сорок третьем году там не взошла трава. Кто мог подумать, что здесь будет сооружен величественный памятник-монумент героям Сталинграда, что сюда, на легендарный Мамаев курган, благодарные потомки со всех концов земли придут, чтобы склонить свои головы перед мужеством советского солдата.

На следующий день мы отправились на северную окраину Сталинграда, к Тракторному заводу. Дорога шла по центру города. Всюду разбитые, сожженные дома с пустыми глазницами окон, через которые, как сквозь решетки, просматриваются целые кварталы. Сгоревшие трамваи. Громадное количество воронок. Возле одной из них наша «эмка» остановилась. Симонов спустился на дно, а Темин успел щелкнуть «лейкой», и потом, когда мы смотрели этот снимок, фигура Симонова выглядела как в перевернутом бинокле — такой огромный и глубокой была эта воронка.

Людей на улицах мало, они перебрались в подвалы и пещеры, отрытые на откосах крутого волжского берега. Вот и Тракторный завод, первенец первой пятилетки. Он на военном положении. Люди здесь работают и живут. Главная и единственная работа — немедленный ремонт танков и пушек, прибывающих сюда с фронта.

Немцы засыпают завод снарядами и бомбами. Директор завода К. А. Задорожный показал нам план заводской территории: весь он покрыт красными треугольниками и кружками, обозначающими места попадания вражеских бомб и снарядов. Треугольники — бомбы, кружочки — снаряды.

Нам рассказали, как рабочие тракторного завода помогли остановить немцев, пытавшихся прорваться на его территорию. Смяв тонкую цепочку нашей обороны, немецкие танки, а за ними и автоматчики устремились к оврагу — последней естественной преграде на пути к заводу. Надо было немедленно помочь бойцам. На заводе в это время как раз закончился ремонт нескольких танков. Их сразу же вывели на заводской двор. Тут же сформировали из рабочих — танкистов запаса экипажи, два отряда стрелков-ополченцев и бросили к мосту через овраг навстречу немцам. В этих боях сложили головы многие рабочие завода, но враг был остановлен, задержан, а когда подошли батальоны 124-й стрелковой бригады, отброшен за поселок Рынок.

В эту бригаду мы теперь и пошли. Побывали у командира бригады С. Горохова и комиссара В. Грекова, обосновавшихся в полуразрушенном здании поселка, а затем вместе с ними направились в батальон старшего лейтенанта В. Ткаленко, который первым переправился через Волгу и первым вступил в бой на северной окраине города. Нас встретил высокий, подтянутый, с чапаевскими усами, в пилотке, сдвинутой на затылок, Вадим Ткаленко. Таким его увидели и читатели «Красной звезды», где на первой полосе был вскоре напечатан портрет комбата.

Была у нас интересная беседа с комбатом. Мы узнали, что в свои двадцать три года он уже пятнадцать месяцев воюет. Был разведчиком, не раз ходил в немецкие тылы. Едва выкарабкался после тяжелого ранения (хирурги извлекли из легких две пули), не долечившись, удрал на фронт.

Мы узнали в деталях о баталии, разыгравшейся у поселка Рынок. Переправившись на правый берег, батальон сразу же развернулся, ворвался в селение и вступил в рукопашный бой с немцами, вышибая их из поселка. Узнали мы также о мужественном бое с вражескими танками. 15 танков противника двинулись на батальон. Противотанковые пушки еще не подоспели. Не оказалось и противотанковых гранат. Но бойцы не отступили — бронебойками и связками обычных гранат они подорвали шесть танков. Остальные девять прорвались. В эти критические минуты Ткаленко бросился к пушкам, только-только выгрузившимся на берег. На руках их подняли по скользкому после дождей откосу и здесь, прямо с кромки откоса, открыли огонь. Загорелся еще один танк, другой, остальные ретировались. Батальон удержал Рынок, закрепился за поселком, где и сейчас держит оборону.

Мы с Теминым пошли по своим газетным делам во вторую роту, а Симонова оставили на НП батальона. Зная его неугомонный характер, я приказал ему никуда не соваться. Но когда мы через несколько часов вернулись, Симонова в батальонном блиндаже не оказалось. Он все-таки ушел в траншеи переднего края, в 1-ю роту.

— Это приходил «декабрист» и утащил его к себе в роту,— объяснили мне.

«Декабристом» в батальоне прозвали командира первой роты Бондаренко за его черные бакенбарды. Симонову понравился Бондаренко. Тот рассказал писателю, как дрались его бойцы, и Симонову захотелось увидеть их, поговорить с ними.

Я попросил Ткаленко немедленно вызвать Симонова, а когда он прибыл, сделал ему разнос за невыполнение приказа. Симонов в оправдание показал блокнот, весь заполненный записями.

Вечером мы вернулись в заводской поселок. Для ночлега нам предоставили пятиэтажный дом — любую квартиру на выбор. Дом был печально пуст. Все квартиры оставлены с мебелью, вещами — так, словно жители ушли ненадолго по своим обычным делам. Темину с «лейкой» в сумерках делать было нечего, да и снимков у него было уже немало, и он сразу же улегся спать. Позже и я завалился на один из диванов, а Симонов еще долго сидел и писал свой очерк «Бой на окраине». Когда я прочитал очерк, мне стало ясно, что, если бы он не пошел в 1-ю роту, очерк не был бы таким выразительным.

В поселке нас разыскали моряки Волжской флотилии и пригласили к себе. Пришлось снова пересечь Волгу, но на этот раз на быстроходном катере. Флотилия, стоявшая на речке Ахтуба, с берегами, заросшими кустарниками, поддерживала огнем своих канонерок и бронекатеров бригаду Горохова и другие части; отличилась в этих боях, за что получила лаконичную благодарность генерала Еременко: «Волга» — молодец». («Волга» — позывные флотилии.) Было интересно поговорить с моряками. А потом они доставили нас назад к Тракторному.

Снова мы в том самом тоннеле на берегу Волги, где раньше был Военный совет фронта. Там обосновался теперь заместитель командующего фронтом генерал Ф. И. Голиков, оставленный для связи и оперативного руководства войсками. Положение на фронте ухудшилось. Вся надежда сейчас на северную группу войск. Чтобы спасти Сталинград, она начала наступление с севера. Мы и решили поехать туда. Прямой дороги не было: немцы рассекли Сталинградский и Юго-Восточный фронты, пробили между ними восьмикилометровый коридор. Надо было делать петлю — два раза переезжать через Волгу: сначала с правого берега на левый, подняться по берегу на север и снова с левого берега напротив поселка Дубовка перебраться на правый. Если наступление будет успешным и войска Сталинградского фронта прорвут оборону противника, ликвидируют коридор, соединятся с 62-й армией, то мы через несколько дней с войсками снова окажемся у Тракторного завода, в поселке Рынок, где были вчера.

По дороге заехали к Голикову. Я хорошо помню обстановку в тоннеле, и наш разговор с генералом, и настроение тех минут. Но, пожалуй, точнее всего будет, если я передам это в записи, сделанной Симоновым в своем дневнике:

«Ортенберг получил сведения, что части Сталинградского фронта вскоре начнут прорываться с севера, чтобы соединиться с 62-й армией, в которой мы сейчас находимся в Сталинграде. Он хочет, чтобы мы наблюдали эти бои не отсюда, а оттуда, с той стороны. Для этого придется два раза переправляться через Волгу... Я лично предпочел бы пока остаться здесь, в Сталинграде. Кстати, еще и потому, что две предстоящие переправы мне не особенно улыбаются. Но я знаю, что для Ортенберга мои желания в данном случае не играют никакой роли, и поэтому сижу и молчу, пока он разговаривает с заместителем командующего фронтом. Голиков слушает Ортенберга, и мне кажется, что он относится к нам с плохо скрываемым презрением. Наверное, в душе считает нас трусами, потому что мы собираемся уехать из Сталинграда. Мало ли что мы будем делать потом, а пока все-таки собираемся уехать. Ортенберг, видимо, чувствует это отношение, но считает ниже своего достоинства что-либо объяснять...»

Наконец причалила баржа. Мы погрузились и минут за сорок под вой немецких самолетов переправились на левый берег, добрались до деревушки, из которой ходили паромы на Дубовку. Светило солнце, но дул сильный ветер, вздымая волны. Паром медленно тянется. Над серединой реки появился «юнкерс», покружил над нами и высыпал бомбы. С парома никто не отвечал. Пушки нет. Есть крупнокалиберный пулемет, но патроны израсходованы, а новые не получены. Бомбардировщик заходит еще три раза подряд, кладет вокруг нас бомбы и уходит.

Выгрузились на берегу, и отсюда штабной офицер в звании майора по узкой лощине новел нас в 66-ю армию генерал-лейтенанта Р. Я. Малиновского. Это была та самая армия Сталинградского фронта, которая вместе с 1-й гвардейской и 24-й армиями должна была согласно указанию Сталина ударить по врагу с севера, чтобы оказать немедленную помощь Сталинграду. Армия Малиновского имела, в частности, задачу нанести удар в направлении на Орловку, отсечь восточную группу противника, прижать ее к Волге и уничтожить.

Малиновского, большого, крупного человека, мы нашли на его КП, в землянке, вырытой на обратном скате глубокого оврага и основательно замаскированной от авиации немцев густым кустарником. Прямо скажу, встретил нас командарм без большого энтузиазма. Я не раз замечал, что встречают нашего брата журналиста радушно, когда дела на фронте идут хорошо. А Малиновскому похвалиться было нечем. Успехов никаких. Об этом он нам прямо сказал.

Собственно, к наступлению армия и не была готова. Она не успела сосредоточить силы и средства в полосе атаки. Сильным огнем артиллерии и ударами с воздуха противник отбил все атаки, а на отдельных участках сам перешел в контратаку. В первый день наступления армия сбила лишь боевое охранение врага и больше не продвинулась ни на шаг, а за несколько последующих дней ей удалось пройти с километр, а где всего несколько сот метров.

Пройдет некоторое время, и, как говорится, взойдет полководческая звезда Малиновского, будущего маршала и дважды Героя Советского Союза. Мы узнаем о многих блестящих операциях фронтов, которыми он командовал, будем читать благодарственные приказы Верховного Главнокомандующего его войскам за освобождение Харькова, Донбасса, Бухареста, Будапешта, Мукдена... А затем — почти десять лет — на посту министра обороны СССР.

Но все это будет потом, а тогда, в сентябре сорок второго года, когда мы сидели с Малиновским на грубо отесанной лавке у его землянки, он был мрачен. Над ним еще висел груз недавних поражений — отступление Южного фронта, которым он командовал, потеря Ростова-на-Дону. Приказ Сталина № 227, подвергший суровой критике войска за сдачу городов и сел, имел в виду и войска Малиновского. Это он знал, знали и мы.

В свой дневник Симонов записал и наше настроение и наши мысли тех минут:

«Что было на душе у Малиновского? О чем он мог думать и чего мог ждать для себя? Мне остается только поражаться задним числом той угрюмой спокойной выдержке, которая не оставляла его, пока он разговаривал с нами в это несчастное для себя утро».

На прощание Малиновский сказал:

— Понимаю, о нашей операции писать вы не будете, материал для вас неинтересный. Да и не напечатаете его в газете...— Он посоветовал перебраться в 1-ю гвардейскую армию к Москаленко, там как будто дела идут немного лучше.

Так мы и сделали. По пути к Москаленко заглянули в 173-ю стрелковую дивизию. В пещере, выдолбленной в глинистом откосе, нашли начальника политотдела дивизии полкового комиссара Д. Шепилова, будущего члена Военного совета армии, после войны — главного редактора «Правды», а затем секретаря ЦК партии. Он угостил нас настоящим волжским арбузом, рассказал о боях и повел на наблюдательный пункт полка.

НП полка — просто кромка оврага и... высунутая над ней голова командира полка, стоявший у его ног полевой телефон да присевший рядом боец, связист. В двухстах метрах от НП полка — поле боя. Бой тяжелый. Немецкая авиация и здесь господствует. Она непрерывно атакует нашу пехоту. В воздухе дикий вой. Это воют специальные приспособления на плоскостях бомбардировщиков «Ю-87»: психическая атака. Временами вражеские самолеты сбрасывают плуги, бороны, пустые железные бочки, обломки железных конструкций, которые со свистом и шумом летяг на наши боевые порядки. Это тоже «психическое» оружие, но, видно, и бомб у немцев не хватает. То там, то здесь вспыхивают купола разрывов артиллерийских фугасок. Все поле в воронках. Бойцы прижаты к земле, и никакие приказы командира полка идти вперед, не останавливаться не помогают.

После бесплодных переговоров по телефону с комбатами командир полка вдруг протягивает мне трубку и отчаянным голосом просит:

— Скажите им, что надо подыматься, надо идти вперед.

Я растерялся и едва нашел что сказать подполковнику:

— Мы ведь ваших командиров не знаем. И они нас не видели и не знают. Что мы можем потребовать от них?!

Словом, была почти такая же ситуация, как под Воронежем с Антонюком и Черняховским, о которой я уже рассказывал. Да, мы видели, как в короткие огневые паузы бойцы делают небольшой рывок, но сразу же залегают. Потом снова бросок, но поднимаются уже не все: потери большие. Что еще можно было потребовать от солдат, идущих вперед без поддержки артиллерии и авиации?!

На НП армии, тоже вырытом в кромке глубокой балки, встретили командующего 1-й гвардейской армией К. С. Москаленко, мужественного генерала, чье имя появилось на страницах нашей газеты уже в первые дни войны. Настроение у него было не из лучших. На подготовку этой операции его армия сначала имела всего лишь шесть дней. Но жестокая необходимость в связи с критическим положением Сталинграда заставила его, как и Малиновского, вводить в бой армию уже через три дня и по частям. Стрелковые дивизии вступили в бой прямо с 50-километрового марша. Армия не имела ни одного артиллерийского полка усиления, ни одного полка противотанковой и противовоздушной обороны. Авиационное прикрытие было крайне слабым.

Проявивший себя впоследствии как мастер маневра, фланговых ударов, стремительного наступления. Москаленко вынужден сейчас бить в лоб и притом меньшими силами, чем у противника. Почерневший от зноя и пыли, от забот и тревог, с воспаленными от бессонных ночей глазами, командарм выслушивает по сложной паутине проволочной связи донесения из дивизий.

— В первый день прошли два километра, объяснил Москаленко,— во второй — километр, а сегодня и того меньше.

Москаленко непрестанно вызывает командиров соединений и теребит их:

— Есть пленные?.. Пленные есть?.. Давайте документы — с живых или мертвых, все равно...

Вот и первые донесения — номера новых немецких дивизий и частей, танковых и пехотных, переброшенных сюда с южного фаса фронта. И как-то сразу исчезла с лица командарма тень тревожного ожидания. Странно было видеть Кирилла Семеновича: немцы подбрасывают свежие силы, а он вроде бы доволен. «Этого-то как раз мы и ожидали», объяснил командарм.

А в это время на НП прибыл Жуков, теперь уже как представитель Ставки Верховного Главнокомандования. И сразу же Москаленко стал докладывать о частях и дивизиях, переброшенных сюда немцами с южного фаса фронта.

— Это нам и нужно,— сказал Георгий Константинович.

Мне и сейчас показалось, что Жуков, как и Москаленко, воспринял это сообщение с удовлетворением. В этот же день Жуков доносил в Ставку, Сталину: хотя «Вступление в бой армий по частям и без средств усиления не дало нам возможности прорвать оборону противника и соединиться со сталинградцами, но зато наш быстрый удар заставил противника повернуть от Сталинграда его главные силы против нашей группировки, чем облегчилось положение Сталинграда, который без этого удара был бы взят противником».

Симонов еще с утра забрался в один из окопов, оттуда хорошо было видно поле боя. В руках у него блокнот. Он что-то там рисует, какие-то палочки, черточки. Оказывается, он палочками отмечает каждый немецкий самолет, прилетающий сюда бомбить и попавший в его поле зрения. А черточками для удобства подсчета соединял каждый десяток. Черточек было много. «Тридцать девять»,— объяснил он, то есть 390 самолетов. Сказал я об этом Жукову, но он не удивился, сам все видел.

Под конец Георгий Константинович сообщил, что меня разыскивал Маленков, секретарь ЦК партии, прибывший в Сталинград как представитель ГКО. Он хотел, чтобы мы написали листовку для немцев.

— Какую? — спросил я Жукова.

— Да о том, что они здесь лягут костьми, но Сталинграда им не взять.

— И о том, чтобы переходили на нашу сторону, сдавались в плен, — заметил я не без иронии.

— Да,— сказал Жуков и весело рассмеялся.

Это была странная идея — ведь немцам тогда казалось: вот-вот Сталинград будет в их руках.

Поняв меня, Георгий Константинович махнул рукой:

— Ладно... Маленков уже вернулся в Москву...

Уехал Жуков. Вслед за ним и мы отбыли. Вернулись в Ямы, на командный пункт фронта. Что передать в газету? Надо прежде всего дать панораму Сталинградской битвы, описать все то, что слышали и видели своими глазами, без прикрас. О руинах Сталинграда. О страданиях людей. О ненависти, которая не дает ни спать, ни дышать. И главное, о том, что сталинградцы — и воины, и горожане — не отчаиваются, не помышляют о сдаче города, дерутся самоотверженно, до последней капли крови, до последнего дыхания.

Я собрал в Ямах наш корреспондентский корпус. Здесь были Василий Гроссман, Петр Коломейцев, Василий Коротеев, Леонид Высокоостровский, Семен Гехман, Виктор Темин. Симонов сел за очерк. На следующий день очерк был готов. Симонов назвал его «День и ночь».

— Хороший заголовок, но лучше «Дни и ночи»,— сказал я, и автор согласился.

Мы пошли на узел связи. Там мы сразу уселись за столик у аппарата Бодо: Симонов, я и бодистка. Симонов еще раз просматривал свою рукопись и по страницам вручал мне, я вычитывал и правил, а бодистка тут же передавала в Москву.

Очерк «Дни и ночи» появился в «Красной звезде» на третьей полосе, заняв полных три колонки. А на второй день этот очерк перепечатала «Правда», поместив его на второй полосе — еще более почетном месте в газете.

Когда мы вернулись в Москву, мне позвонил Михаил Иванович Калинин. Он похвалил очерк Симонова и все допытывался — реальные ли люди изображены автором, нет ли здесь художественного домысла?

— Это реальные люди и подлинные факты. Я был с Симоновым в Сталинграде и видел этих людей, говорил с ними,— ответил я Калинину.

— Это хорошо,— сказал он,— что в очерке ничего не выдумано.

Потом я узнал, почему Михаил Иванович с таким пристрастием меня допрашивал. Через несколько дней, выступая на комсомольском совещании, Калинин говорил: «Жизнь стала суровой. Люди стали сосредоточеннее, задумчивее». Следовательно, указывал он, и печатное и живое слово должно соответствовать изменившейся обстановке. Калинин сурово критиковал некоторые очерки в центральных газетах за выспренность, декларативность, хвастовство, шумиху, высокопарность, считая это неуважением к читателям. Михаил Иванович призывал рисовать правдивую картину войны, прямо говорить о переживаемых людьми трудностях. И в качестве примера того, как надо писать о войне, указал на очерки Симонова:

«Не знаю, читали ли вы последнюю статью Симонова «Дни и ночи». Я должен сказать, что она хорошо построена. Вообще его статьи дают реальную картину боев. В последней соблюдены все пропорции и соотношения. Она написана сдержанно. С внешней стороны это как будто сухая хроникерская запись, а по существу — это работа художника, картина, долго незабываемая... »


Недалеко от деревни Ямы, разбитой дальнобойной артиллерией и бомбежкой противника, мы разыскали 33-ю гвардейскую дивизию полковника А. Утвенко. Два с лишним месяца без передышки она вела бои за Доном и в междуречье Дона и Волги, отражая атаки немцев, рвавшихся к Сталинграду. Дивизия прославилась своим упорством в бою, стойкостью, смелыми атаками и контратаками. В этой дивизии родился подвиг донецкого шахтера Петра Болото и трех его товарищей у станицы Клетской, которому мы в свое время посвятили передовицу в нашей газете. Мы познакомились с Болото и его товарищами, побывали на красноармейском митинге, записали все выступления, напечатав в «Красной звезде» полосу «Законы советской гвардии».

Пора было возвращаться в Москву. Темин несколько своих снимков переправил с летчиками в Москву, и они сразу же были опубликованы, но отснятой пленки у него было еще много. Симонов успел съездить к летчикам легкой авиации и потом напечатал очерк «Рус-фанер». Да и мне пора было возвращаться.

На этих самых «рус-фанерах», предоставленных нам командующим фронтом генералом Еременко, вылетели с небольшой поляны у Ям. Мы с Симоновым — в двухместном «Р-5», а Темин — в одноместном «У-2». Только поднялись в воздух, как откуда ни возьмись «мессершмитт». Наш летчик сразу же посадил самолет на полянку, впритык к роще, и мы, быстро выскочив из машины и спасаясь от пуль, спрятались за деревьями. А по другому самолету во время посадки немец полоснул пулеметной очередью. Лететь на нем нельзя было. Переждав немного, мы снова взобрались в «Р-5»: летчик, Симонов и я. Темина с грехом пополам запихнули тоже и взяли курс на большой аэродром, а оттуда на «Дугласе» вылетели в Москву.

А теперь надо рассказать о номерах «Красной звезды», вышедших за время нашей поездки в Сталинград. [8; 335-347]

От Советского Информбюро

Утреннее сообщение 8 сентября

В течение ночи на 8 сентября наши войска вели бои с противником западнее и юго-западнее Сталинграда, а также в районах Новороссийск и Моздок. На других фронтах существенных изменений не произошло.

* * *

Западнее Сталинграда продолжались ожесточённые бои. Части Н-ского соединения отбили атаку противника. Немцы подтянули новые силы и при поддержке танков в течение нескольких часов пытались прорвать нашу оборону. Все атаки гитлеровцев были отбиты. На поле боя противник оставил 6 подбитых танков и более 200 трупов солдат и офицеров.

* * *

Юго-западнее Сталинграда наши войска вели оборонительные бон. Н-ская часть отбила несколько атак противника и уничтожила 4 немецких танка и свыше роты гитлеровцев. На другом участке наше подразделение ночью совершило вылазку в расположение противника. Советские бойцы разгромили штаб румынского батальона, перебили 80 румынских солдат и офицеров и взорвали 7 автомашин с боеприпасами.

* * *

В районе Новороссийска наши войска вели напряжённые бои с танками и автоматчиками противника, вклинившимися в нашу оборону. Бойцы Н-ской части огнём артиллерии, миномётов и бронебойщиков уничтожили 5 немецких танков, 14 автомашин и свыше 400 гитлеровцев. На этом же участке внезапной атакой из засады танкисты уничтожили ещё 7 танков и 17 автомашин и истребили до 200 немецких солдат и офицеров.

* * *

В районе Моздока наши части вели бои с переправившимися через водный рубеж войсками противника. Группа танков и свыше батальона немецкой пехоты перешли в наступление на участок, который обороняла Н-ская часть. Наши бойцы подпустили неприятеля на близкое расстояние, а затем миномётным и пулемётным огнём прижали гитлеровцев к земле. Все попытки врага возобновить атаку провалились. В результате этого боя уничтожено 3 немецких танка и до двух рот гитлеровцев.

* * *

На одном из участков Западного фронта наши войска заняли укреплённый немцами населённый пункт. В боях за этот оборонительный рубеж уничтожено 6 немецких танков, 20 пулемётов, 10 повозок с военным имуществом, 4 автомашины и до 600 солдат и офицеров противника.

* * *

На Северо-Западном фронте происходили бои местного значения. Наши автоматчики во главе со старшим лейтенантом т. Копасовым и политруком т. Вотановым атаковали и захватили вражеский узел обороны. На другом участке огнём артиллерии и миномётов уничтожено до 150 немецких солдат и офицеров.

* * *

Взятый в плен на Ленинградском фронте немецкий унтер-офицер Рудольф Своциль рассказал: «Мы несём большие потери. Моя рота, насчитывавшая год назад около 200 человек личного состава, за это время пять раз пополнялась, и состав её уже полностью обновлён. В бою 3 сентября русские полностью истребили 7 роту нашего полка. На её место бросили 5 роту, но и её постигла та же участь. От роты осталось лишь несколько солдат».

* * *

У ефрейтора Вильгельма Гундхаккера найдено письмо от отца из Пабнейкирхена. В нём говорится: «...Многие полагают, что война с Россией кончится не скоро. Это ужасно! Здесь людей становится всё меньше и меньше. Зато снова привозят русских пленных, и среди них много женщин. Все они не хотят по-настоящему работать и чем только могут мстят нам. Становится страшно, когда видишь в их глазах безграничную ненависть».

* * *

В деревне Никифорове, Орловской области, немецко-фашистские разбойники схватили колхозницу Марию Петровну Огарёву и предложили ей сказать, где расположена база партизан. Советская патриотка отказалась отвечать на вопросы. Гитлеровцы пытали её, по не добились ни слова. Озверевшие бандиты связали колхознице руки и ноги, бросили её в сарай и подожгли его.

* * *

Чешские патриоты напали на отряд гестапо, отбиравший хлеб у крестьян, и истребили несколько гитлеровцев, Сожжено также 3 склада с хлебом, который оккупанты приготовили для отправки в Германию.

Вечернее сообщение 8 сентября

В течение 8 сентября наши войска вели бои с противником западнее и юго-западнее Сталинграда, а также в районах Новороссийск и Моздок. На других фронтах существенных изменений не произошло.

* * *

За 7 сентября частями нашей авиации па различных участках фронта уничтожено или повреждено до 30 немецких танков и бронемашин, более 150 автомашин с войсками и грузами, 4 автоцистерны с горючим, подавлен огонь 7 батарей полевой и зенитной артиллерии, взорваны 2 склада боеприпасов, рассеяно и частью уничтожено до батальона пехоты противника.

* * *

Западнее Сталинграда наши войска вели напряжённые оборонительные бои с противником. Немцы предприняли на узком участке танковую атаку. Советская артиллерия остановила продвижение врага. Подтянув новые силы танков и пехоты, гитлеровцы при поддержке авиации вторично атаковали наши позиции. После ожесточённого боя наши части отошли на другой рубеж обороны. На участке Н-ского соединения гитлеровцы пытались захватить один населённый пункт. В течение всего дня с переменным успехом шли кровопролитные бои, в ходе которых немцы потеряли 5 танков и до 450 солдат и офицеров.

* * *

Юго-западнее Сталинграда немцы перешли в наступление и пытались зайти во фланг наших частей. Атака противника была отбита контрударом наших танкистов. Подбито 9 немецких танков и уничтожено до роты гитлеровцев. На другом участке Н-ская часть второй день отбивает атаки крупных сил танков и пехоты противника.

* * *

В районе Новороссийска продолжались упорные бои с танками и пехотой противника, вклинившимися в нашу оборону. Немецкие автоматчики пытались захватить нашу артиллерийскую батарею с тыла. Артиллеристы-краснофлотцы приняли бой и отбили врага. Наши пулемётчики под руководством политрука тов. Родина в упор расстреляли группу автоматчиков противника. На другом участке бойцы части тов. Ермоленко в течение трёх часов вели бой с численно превосходящими силами врага. В этом бою они уничтожили до роты немецкой пехоты.

* * *

В районе Моздока противник под прикрытием артиллерийского огня и авиации переправил через водный рубеж пехоту и танки. Советские пехотинцы во взаимодействии с артиллеристами и бронебойщиками подбили и уничтожили 10 немецких танков, 6 бронемашин и истребили до 850 солдат и офицеров. Противник не выдержал удара и пытался выйти из боя. Наши части нанесли фланговый удар и продолжают вести бой на уничтожение группировки противника.

* * *

Лётчики-штурмовики Краснознамённого Балтийского флота под командованием тов. Карасёва совершили налёт на аэродром противника. Прорвавшись через мощный зенитный огонь, наши лётчики уничтожили 10 немецких трёхмоторных самолётов.

* * *

У убитого немецкого солдата Фрица Римеля найден дневник «Воспоминания о боях». Ниже приводятся выдержки из дневника, описывающие один из боев: «В 4.00 началось наступление. Когда-то в прошлом году я изъявил желание стать мотоциклистом, чтобы идти впереди всех; теперь же я хотел бы находиться как можно дальше от фронта... Заговорили русские пулемёты. Какой несносный огонь! Вот уже первые жертвы. Мы подошли к восточной окраине села и пытались его захватить. Совершенно неожиданно из домов был открыт мощный и точный огонь. Один за другим легли 32 человека. Пал лейтенант Баумберг. Погибли Эрле, Мюллер, Ксари и другие. Только ночь нас спасла от полного уничтожения...»

* * *

Солдату Гихарду пишет отец из Бейгерлитца: «Горе и нищета всё увеличиваются... Тебя, наверное, интересуют все наши новости. Но, к сожалению, я могу сообщить тебе мало радостного. На этой неделе мы получили печальное известие о том, что ГансИозеф убит. Ганс Клейн, сын Эдуарда, тяжело ранен. Иозеф Штифмаер болен тифом... За это время очень много народу умерло и в нашей местности от недоедания: старый Ферд, Мартин Тики, Цейнер, Шандлин, Бертль Бауэр, старая Вагнерша, Иогаин Феттер, Гсртль, маленький Максль Гаубель, Иоганн Генер и ещё многие».

* * *

Немецко-фашистские захватчики превратили Польшу в свою колонию. С каждым днём всё больше хозяйств польских крестьян немцы объявляют германской собственностью ипередают их прусским колонистам, а крестьян превращают в батраков. В Польше создано германское общество «Остланд», которое уже забрало в свои руки больше 7 миллионов гектаров польской земли. Прибывший из Восточной Пруссии немецкий помещик Эмиль Брудуль прибрал к своим рукам хозяйства Феликса Яновича, Коханского, Журильского, Краевского и многих других польских крестьян. Прусский помещик отнял у крестьян всю землю, скот, жильё и хозяйственные постройки. Раньше Феликс Янович имел 50 моргов земля, двух лошадей и дом. Немцы сделали его нищим. Теперь Янович за угол в своём собственном доме должен отрабатывать немцу-помещику 7 дней в месяц. Новоявленный помещик, бывший руководитель штурмовиков Вилли Бланк, согнал из окрестных деревень сотни польских крестьян и заставляет их работать на себя по 16 часов в сутки. В его имении крестьяне живут в худых бараках, получают отвратительную пищу. Им запрещено самовольно отлучаться с территории имения. За малейшую провинность крестьян зверски избивают или ссылают в концентрационный лагерь. Так выглядят немецкие порядки, которые устанавливают гитлеровцы в захваченных ими странах.

[23; 161-164]