16

11 июля 1942 года - 385 день войны

 СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли Постановление «Об уборке урожая и заготовках сельскохозяйственных продуктов в 1942 году». В постановлении отмечалась недопустимость повторения прошлогодних ошибок, когда в ряде областей, краев и республик уборка чрезмерно затянулась; обращалось внимание на всемерное использование на уборочных работах наряду со сложными машинами простых машин, ручных работ по косовице, скирдованию, обмолоту хлебов и использованию живого тягла. [3; 220]

 Войска правого крыла и центра Южного фронта отошли на рубеж Денежниково, Трехизбенка, Красный Луч. [3; 220]

 Немецкие войска оккупировали г. Горское Ворошиловградской области. [1; 152]


Хроника блокадного Ленинграда

Ранним утром летчики и штурманы 44-го бомбардировочного полка нанесли удар по вражеским укреплениям в районе Лемболова (севернее Ленинграда). Причем точности бомбометания способствовала артиллерия. Как только самолеты приближались к переднему краю противника, наши артиллеристы открывали огонь, разрывами снарядов указывая авиаторам, куда класть бомбы.

Один из бомбардировщиков в момент захода на цель был подожжен зенитками врага. Пламя так быстро охватило самолет, что члены экипажа могли спастись лишь с помощью парашютов. Но внизу был враг. Там была батарея, стрелявшая по нашим войскам. И три бесстрашных авиатора — летчик Семен Алешин, штурман Владимир Гончарук и стрелок-радист Николай Бобров — направили пылающий бомбардировщик на вражескую батарею... [За огненный таран, совершенный в районе Лемболова, капитан С.М. Алешин, лейтенант В.А. Гончарук и старший сержант Н.А. Бобров удостоены звания Героя Советского Союза - прим.автора.]

9 июля подводная лодка С-7 под командованием капитана 3-го ранга С. П. Лисина торпедировала фашистский транспорт. Сегодня ее экипаж одержал еще одну победу. Транспорт, за которым она установила наблюдение, по-видимому, вез важный груз. Его сопровождали миноносец, два сторожевых корабля и несколько катеров. С большим риском для себя лодка приблизилась к судну и торпедным ударом потопила его. Потопила и тут же сама была атакована кораблями охранения. Они сбросили на нее 23 глубинные бомбы. Однако все обошлось благополучно. Отлежавшись на грунте, С-7 продолжала охоту за вражескими кораблями.

На завод «Большевик» прибыли гости из-под Пулкова. Это воины, которым 8 июля неподалеку от передовых позиций вручалось переходящее Красное знамя обкома союза.

И вот сегодня переходящее Красное знамя 189-й стрелковой дивизии [сформирована она была как 6-я дивизия народного ополчения - прим.автора] вручено коллективу завода «Большевик», который выполнил производственный план июня на 142 процента. В июле, правда, заводской план увеличен по сравнению с июньским в два с половиной раза. Но выступавшие на митинге обуховцы заверили защитников Ленинграда, что и увеличенный план будет выполнен.

Слова рабочих звучали убедительно. Среди них было немало подлинных мастеров своего дела. Гостей, приехавших из-под Пулкова, познакомили с долбежником Тарасовым, выполняющим норму на 380 процентов, с фрезеровщиком Быковым, который за 10 часов изготовил недавно столько деталей, сколько по норме должно выпускаться за 62 часа 30 минут.

А на заводе подъемно-транспортного оборудования, где тоже трудятся по-ударному, напряженный ритм работы снова, как и вчера, был нарушен обстрелом. И снова пролилась кровь рабочих. 2 человека убито, 11 ранено.

Всего за два коротких огневых налета в городе разорвалось 43 снаряда.

Получено сообщение, что из Таджикистана в Ленинград отправлен эшелон подарков. 50 вагонов загружены мукой, маслом, сухарями, рисом, мясом и другими продуктами. Кроме того, в эшелоне более 34 тысяч банок тушеного мяса и свыше 22 тысяч банок компота. [5; 213-214]


Корреспонденция "Военный корреспондент", опубликованная в журнале "Литература и искусства"

Памяти Евгения Петрова

Это не статья и не воспоминания — это просто несколько страниц из дневника, касающихся чудесного товарища и попутчика на фронтовых дорогах, человека, потерю которого я (наверное, как и многие другие) все еще не могу себе представить.

Нигде так быстро не узнаешь человека, как на фронте. И мало того, что узнаешь близко, главное, что узнаешь верно,— таким, как он есть на самом деле.

Мне пришлось пробыть с Евгением Петровичем Петровым бок о бок всю его последнюю фронтовую поездку, из которой вернулся он,— поездку на Север. Мне хочется рассказать об этом месяце, проведенном с ним вместе, потому что хотя до этого я был знаком с ним несколько лет, но узнал его по-настоящему только здесь.

Поезд идет в Архангельск. Мы едем втроем и потому не скучаем. На одной из станций Евгений Петрович случайно встречает тоже едущего на Карельский фронт знакомого. Через полчаса знакомый перетащен уже в наш вагон, еще через пять минут он уже сидит у нас в купе, ему уже весело и уютно, и они, вдвоем с Петровым, смеясь, принимаются за мелкое дорожное портняжничество.

Через сутки станция, на которой сходить знакомому. Лес, маленький перрон и перспектива прождать сутки до пересадки. Мы едем дальше. Знакомому грустно расставаться с нами и не хочется вылезать на этой станции, где он не знает ни души.

Мы прощаемся с ним в вагоне, но Петров выходит на платформу, стоит там с ним до самого отхода поезда, потом вскакивает на подножку и еще долго машет фуражкой. Мы едем дальше вместе, а знакомый остался один. Петрову не хочется, чтобы человеку было неуютно.

Архангельск. Мы задерживаемся на сутки в ожидании дальнейших средств передвижения. Вечером мы идем по городу. На улицах много грязи; они запущены. У пристаней свален мусор.

Завтра нам, очевидно, предстоит уезжать на фронт, и, казалось бы, нам мало дела до архангельского коммунального хозяйства. Но Евгений Петрович не может говорить ни о чем другом. Он рассержен. Ему очень нравится этот северный город, и поэтому его особенно раздражают неряшливость и грязь, портящие его.

Он говорит о том, как просто все это убрать и привести пристани в приличный вид. Потом мы проходим целый квартал в молчании. Но Евгений Петрович, оказывается обдумывавший, как следует приводить город в порядок, добросовестно начинает развивать план этого мероприятия. Потом он вдруг спрашивает:

— Как вы думаете, мы завтра уедем наверняка утром?

Я говорю, что, может быть, и вечером.

— Если вечером,— говорит Петров,— то я напишу фельетон в нашу газету.

Он не говорит «обязательно напишу» или «непременно напишу», как обычно говорим мы, а просто говорит «напишу» — это у него всегда значит обязательно.

Фельетон обдуман и назначен час прихода в газету. Приход не состоится только потому, что мы уезжаем на рассвете.

— Если будем возвращаться через Архангельск,— говорит Евгений Петрович,— все равно напишу.

Один участок пути мы едем в санитарном поезде, в кригеровском вагоне для тяжелораненых. Сейчас вагон пуст. Петров просит проводника поднять подвесные койки и, примериваясь, ложится на одну из них.

— А им низко лежать, видимо. Голова низко.

Проводник показывает, как поднимается изголовье.

— Ну, а выпасть они не могут?

Проводник прилаживает приспособление, предохраняющее от этого.

Петров внимательно следит за ним и задает еще несколько вопросов, касающихся удобств, которыми обеспечены раненые в этом вагоне. Получив ответы, он присаживается к столику и, дружелюбным взглядом окинув вагон, говорит удовлетворенно:

— Хороший вагон, удобный.

И видно, что ему очень нравится этот вагон, в котором все приспособлено так благоразумно.

На перепутье мы проводим несколько часов во фронтовой газете. Поэт Коваленков работает уже двенадцатый месяц безвыездно на этом отдаленном участке фронта. КоЕаленков не говорит об этом, но Петров чувствует, что человек страдает оттого, что стихи его не доходят до Москвы, до товарищей по литературе, что некоторые из них написаны не для газеты и просто остаются лежать у него. Петров требует, чтобы он непременно тут же прочитал стихи, и, не откладывая в долгий ящик, договаривается об издании книжки в библиотечке «Огонек».

Мурманск. Переправившись через залив, мы едем по дороге, идущей к линии фронта. Неисправности в машине. Метет мокрая весенняя метель. Нам приходится просидеть час в крошечной землянке регулировщика.

Телефонист, согнувшись над крохотным столиком, сообщает количество прошедших вперед и назад по линии машин. Регулирование движения тут, видимо, поставлено хорошо, и, кроме того, хитрый телефонист при помощи несложного приспособления так ловко устроился с телефоном, что при разговоре у него свободны обе руки для того, чтобы вести запись проезжающих машин.

Петров очень доволен.

— Вот и молодец,-— говорит он, выходя из землянки.— Мелочь, а насколько удобнее работать. Ох, как часто у нас не хватает именно вот такой пустяковой сообразительности!

С того места, где кончается автомобильная дорога, до штаба части нам приходится шесть или семь километров идти через скалы с проводником. Идти довольно трудно, особенно с непривычки.

Мы с проводником налегке, в фуфайках, а Петров в шинели. Кроме того, у него тяжеленная полевая сумка с обстоятельно упакованными предметами первой необходимости и фляга. На подъемах он задыхается: дает себя знать не особенно здоровое сердце.

По праву молодости сначала я, а потом наш проводник уговариваем Петрова отдать нам хотя бы сумку и фляжку. Но все уговоры напрасны. Пыхтя и отдуваясь, Петров все-таки сам с «полной выкладкой» добирается до штаба и там, освободившись от всей амуниции, говорит еще с легкой одышкой, но с заметным торжеством в голосе:

— Вот и все в порядке — и дошел, и на отстал, И очень правильно. А то все привыкли на Западном — на машинах да на машинах. А здесь и пешочком, а все-таки выходит.

В этих словах чувствуется удовольствие оттого, что ни пятнадцать лет разницы, ни больное сердце, ни отсутствие такого рода тренировки не могут ему помешать ходить и лазать наравне с молодыми.

Петров сам был человеком точным и предельно увлеченным своим делом, и на фронте при самых различных обстоятельствах ему всегда особенно нравились люди точные, отвечающие за свои слова. И наряду с этим ему нравился тот особенный азарт, который рождается у людей любовью к своей профессии, к своему роду оружия.

Я помню, его привел в восторг начальник артиллерии, немолодой полковник, который вместе с нами карабкался на наблюдательный пункт, расположенный на гребне горы со странным названием «Зубец».

Полковник лез на свой собственный наблюдательный пункт так, словно он собирался являться к командующему армией: шинель у него была застегнута на все пуговицы, сапоги начищены, ремни аккуратно натянуты, а в левой руке он бережно нес большой, канцелярского вида портфель. Даже когда приходилось карабкаться, цепляясь одной рукой за камни, он ни на минуту не выпускал этого портфеля.

Это было очень неудобно в пути, но зато, когда мы поднялись на вершину и полковник стал рассказывать обстановку, то вынутые из портфеля карты не представляли из себя какой-то свернутой грязной пачки бумаги, которую обычно вытаскивают из планшета: карты были аккуратны, они, можно сказать, сияли свежестью, и все на них было нанесено точно и красиво.

Петров потом с удовольствием вспоминал этот портфель.

Но особенно мне запомнился наш следующий приход на этот же наблюдательный пункт. На этот раз мы были здесь с моим старым знакомым — подполковником Рыклисом, человеком, влюбленным в артиллерию и известным тем, что он добился от своих артиллеристов прямо-таки снайперской стрельбы.

Подполковник корректировал огонь нескольких батарей. Время от времени он уступал нам свой восьмикратный бинокль, в который были видны немецкие укрепления и передвижение немцев по дороге.

Это было очень далеко, и в бинокль часто было трудно отличить серые пятна дзотов и дотов от серых валунов. Холодный ветер обжигал пальцы, и я, грешным делом, иногда не разобрав толком, говорил, что уже вижу, хотя и не был вполне уверен, дот ли я вижу или камень.

Но Петров со свойственной ему добросовестностью подолгу смотрел и упрямо говорил, что он не видит, до тех пор, пока и в самом деле не находил в поле бинокля того крохотного пятнышка, на которое обращал наше внимание подполковник.

Вдруг посредине этого занятия одна из немецких батарей, очевидно обнаружившая наблюдательный пункт, начала вести по нам огонь.

Вершина горы, на которой мы сидели, была гладка, как стол, а сам наблюдательный пункт представлял из себя круглую стенку, сложенную из камней до половины человеческого роста и сверху ничем не закрытую.

В этих условиях, когда после первой пристрелки снаряды один за другим стали ложиться то впереди, то сзади совсем близко от нас, дальнейшее пребывание на наблюдательном пункте представлялось не слишком приятным занятием.

Подполковник дал несколько команд с целью подавить немецкую батарею, но она все еще продолжала стрелять. Тогда подполковник, повернувшись к нам, посоветовал спуститься вниз.

Петров пожал плечами:

— А для чего же мы шли? — сказал он.— Мы же для этого и шли.

И в его глазах я увидел то же самое выражение азарта, какое было у подполковника.

Я понял, что Петров почузствовал себя з эту минуту артиллеристом. Ему посчастливилось присутствовать при артиллерийской дуэли, и он не мог уйти отсюда, потому что ему было очень интересно.

Подполковник, перестав обращать на нас внимание, всерьез занялся немецкой батареей. Он во что бы то ни стало решил подавить ее. Команды следовали одна за другой, потом пауза,— и снова то спереди, то сзади, то слева, то справа от нас рвались немецкие снаряды.

В неприятные минуты опасности как-то всегда, желая себя правильно вести, наблюдаешь за тем, как ведут себя другие. Мне очень хорошо запомнился в эти минуты Петров.

Он был совершенно увлечен дуэлью и, видимо, старался понять систему, по которой подполковник делал поправки и корректировал стрельбу. Петров старался понять, как это все происходит, и я видел, как несколько раз он порывался спросить подполковника, очевидно стремясь до конца войти в курс дела, но в последнюю секунду удерживался, не желая мешать работе.

Один снаряд упал совсем близко от нас, второй еще ближе впереди, и стереометрист, флегматичный украинец, сказал ленивым голосом:

— Ну, вот теперь он нас, значит, в вилку взял. Тот — сзади, этот — впереди, теперь аккурат в нас будет.

В ответ на это малоутешительное заявление, несмотря на серьезность минуты, Петров рассмеялся и шепотом, наклонившись к моему уху, сказал:

— Как вам нравится этот стереометрист? Как ни странно, такая форма пророчества успокаивающе действует на нервы, а? — И он снова рассмеялся.

Этот смех не был нервным смехом бодрящегося человека. Петрову понравилось спокойствие украинца.

Дуэль продолжалась. Несколько раз после залпов наших батарей подполковник прислушивался и говорил:

— Ну, больше не будет.

Но немцы, к его негодованию, снова посылали очередной снаряд.

В одну из таких пауз Петров опять рассмеялся.

— Что вы смеетесь? — спросил я.

— Ничего, потом скажу.

Наконец немецкая батарея была подавлена, и мы спустились под гору, в палатку подполковника. Там, присев у железной печки на покрытые плащ-палаткой кучи хвороста, мы закурили.

— Знаете, почему я смеялся?— сказал Петров.— Только не обижайтесь, товарищ подполковник. Мне на секунду во время этих пауз вспомнилось, как мы мальчишками норовили последними ударить друг друга, ударить и крикнуть: «А я последний!». Было что-то такое в вашей артиллерийской дуэли от этих мальчишеских воспоминаний. Как по-вашему?

И подполковник, несмотря на абсолютную серьезность только что происходившего, почувствовал юмор этого сравнения и также рассмеялся.

Мы возвращались обратно в сильнейшую пургу, небывалую по силе в это время года, в мае. Из-за пурги два или три раза нам пришлось отсиживаться там, где 03 мы совсем не предполагали задерживаться. И здесь я понял то свойство Петрова, из-за которого с таким интересом читались многие его корреспонденции и из-за которого с таким интересом слушались его рассказы о виденном на фронте, слушались даже теми, кто сам много видел и сам бывал в тех местах, о которых говорил Петров. Любой час, проведенный на фронте, никогда не казался ему потерянным временем. Он не был прямолинеен в своих наблюдениях: его интересовало все,, что он видел, все детали, все мелочи фронтовой жизни.

— Вы же не понимаете, как все это интересно,— часто говорил он.— Вы проходите иногда мимо самого любопытного. Можно сказать редакции, что я напишу то-то и то-то, но никогда нельзя этого сказать себе. Вы, уезжая, никогда не можете сказать, что вы увидите и о чем сможете написать. Иначе, если вы поедете с готовым подходом, с готовой меркой, с готовым кругом интересов, то вы пропустите много чрезвычайно важного.

Он упорно повторял это и не на шутку сердился, когда с ним не соглашались. У него абсолютно отсутствовало то безразличие,— послушают тебя люди или нет,— которое часто есть в нас. Если он что-то считал правильным, он обязательно хотел убедить своего собеседника в том, что это правильно, и хотел добиться, чтобы его собеседник, убедившись, сам делал это правильно — так, как это нужно делать. Его расстраивало, когда люди, даже далекие от него и, казалось бы, безразличные ему, делали что-то не так, неправильно жили или работали, расстраивало, потому что в конце концов ни один человек, с которым он сталкивался, не был для него безразличен.

На обратном пути в машине произошел шумный спор с фотокорреспондентом Кноррингом, ехавшим с нами.

— Нет, вы скажите, почему вы на войне снимаете только войну и не хотите снимать жизнь? — кричал Петров. — Почему? Ведь люди же не только воюют — они и живут.

Кнорринг отвечал, что наша редакция неохотно печатает бытовые снимки с войны.

— А вы бы сами хотели снимать? — спросил Петров.

— Да.

— Так вы докажите, что это правильно,— это ваш долг. А не напечатают в газетах, я напечатаю у себя в «Огоньке» полосу, нет, целый разворот фотографий напечатаю о военном быте. Извольте мне их сделать. Я знаю, почему вы не хотите снимать быт. Вы боитесь, что, если привезете много бытовых снимков, скажут, что вы сидели по тылам. А вам должно быть наплевать, что о вас скажут, вы должны делать свое дело. Я вот приеду и напишу специально о быте, и пусть думают, что хотят: в тылу я сидел или не в тылу. А я напишу, раз я считаю это правильным.

На вынужденных метелью остановках Петров много и дотошно расспрашивал о самых разных вещах и потом, вспоминая об этих как будто внешне малоинтересных разговорах, делал из них неожиданные острые и интересные выводы.

— Вот мы с вами полдня просидели из-за метели в штабе. Вы скучали, а я наблюдал за полковником, начальником штаба. Вы знаете, по-моему, он прекрасный человек и, наверное, хороший солдат. Было очень интересно наблюдать за ним. С утра он был один в штабе, а потом приехало высокое начальство, так? А потом оно уехало, он опять остался один. Но что интересно? Интересно то, что он весь день (и до приезда начальства, и во время его пребывания, и после его отъезда) Еел себя совершенно одинаково — одинаково двигался, одинаково говорил, был одинаково спокоен. Он не волновался, ожидая, не суетился, принимая, и не вздыхал с облегчением, проводив. Это значит, что в нем есть большое чувство собственного достоинства, что он уверен в том, что правильно делает все, что он делает, что ему не за что волноваться ни перед кем. Это хорошо, это не все умеют, и об этом нужно где-то написать. А вы вот сидели и скучали, ждали, когда же можно будет ехать дальше. Это неверно. Ну, скажите, ведь неверно?

И он добивался того, чтобы его собеседник сказал, что действительно неверно.

На фронте мы все, за очень редкими исключениями, стали хорошими товарищами. Этому товариществу научила нас война. Но Петров был особенно чудесным товарищем и попутчиком.

Он умел интересно говорить и внимательно, превосходно слушать. Война занимала все его мысли. И он любил говорить о ней. Но о лично пережитом, о всяческих военных событиях и эпизодах, свидетелем которых он был, он говорил всегда с удивительным тактом. Он хорошо понимал, что все, с кем ему приходится разговаривать, тоже бывали в переделках, видели и кровь и опасности, что им были знакомы чувства риска и страха, и поэтому, рассказывая, никогда не останавливался на своих переживаниях, не говорил «я пошел», или «мы лежали под огнем», или «в это время как ударит рядом мина», нет, он говорил о виденном только то, что могло быть интересно всем, то, что казалось еллу любопытным, забавным, смешным. И когда один из наших попутчиков — человек храбрый и хороший, но имевший привычку злоупотреблять рассказами о том, как они лежали, как шли и как по ним стреляли,— начинал разговор на эти темы, Петров с комическим ужасом поднимал руки и со своей милой лукавой улыбкой говорил:

— Опять боевые эпизоды!

Это было нисколько не обидно, но забавно и убедительно, и рассказчик тотчас же смолкал.

Вообще же Петров был очень внимателен и чуток к людям.

Уже перед самым отъездом с Севера мы были на базе подводного флота. Одна «малютка» только что вернулась из удачного, но тяжелого плавания. В непосредственной близости от нее разорвалось около трехсот глубинных бомб, в ее корпусе было несколько десятков вмятин и течей. По традиции подводников после прихода на базу внутрь лодки пригласили командира бригады, а заодно и нас с Петровым.

В тесноте, да не в обиде был устроен на скорую руку «банкет» из оставшихся после похода продуктов. Жестяные кружки с водкой и консервы передавались из рук в руки. Люди сидели буквально друг на друге, но было шумно и весело,

В разгар веселья кто-то уронил кружку, она с грохотом упала. И вдруг сидевшие за столом подводники — люди испытанной храбрости — вздрогнули. Это был рефлекс: только что двадцать четыре часа подряд они слышали грохот взрывов, оии измучились до предела и едва держались на ногах от усталости.

После банкета молодой моторист потащил Петрова в свой отсек и стал ему там что-то показывать, После огромного напряжения и усталости, выпив всего сто граммов водки, он был уже не совсем трезв и со страшной тщательностью старался показать и дать пощупать Петрову непременно все до одной вмятины, которые были в его отсеке.

Петров добросовестно ползал и лазал с ним в разные закоулки лодки, ударяясь о всякие приборы. Продолжалось это примерно полчаса.

Наконец я не выдержал и постарался выручить Петрова.

— Подождите,— сказал он почти сердито.— Подождите, я еще не все посмотрел.

И он лазал с мотористом еш,е пятнадцать минут, пока тот не был полностью удовлетворен. Когда мы вышли на воздух, Петров сказал мне:

— Как вы не понимаете! Конечно, мне незачем было смотреть все эти вмятины. Но этому парню так хотелось показать их мне непременно все и рассказать о том, как они пережили эти последние кошмарные сутки. Разве я мог его торопить?

Я понял, что по-человечески, конечно, он был прав, а не я.

Мы летели обратно в Москву белой северной ночью. Километров шестьсот самолет шел вдоль линии фронта, Евгений Петрович сначала дремал, а потом, удобно пристроившись в уголке, взял у меня томик Диккенса «Приключения Николая Никкльби» и с увлечением стал читать его.

Полет окончился благополучно. А через одну-две недели Еечером в «Москве» Евгений Петрович зашел ко мне в номер, сказал, что, очевидно, завтра утром летит в Севастополь, и спросил, нет ли у меня плаща. Я достал ему плащ.

Померив плащ, он, улыбнувшись, сказал:

— Ну, если вы гарантируете неприкосновенность мне, то я гарантирую неприкосновенность вашему плащу. В общем, или не ждите никого, или ждите нас обоих.

Это была последняя шутливая фраза, которую я от него услышал, и последняя улыбка, оссетившая его умное, лукавое лицо.

«Литература и искусство», 11 июля 1942 г.

От Советского Информбюро

Утреннее сообщение 11 июля

В течение ночи на 11 июля наши войска вели бои с противником западнее Воронежа, в районе Кантемировка и на Лисичанском направлении.

На других участках фронта существенных изменений не произошло.

* * *

Наши части, действующие западнее Воронежа, наносят противнику огромные потери. Гвардейцы части, которой командует тов. Чухин, уничтожили 2.500 немецких солдат и офицеров, 10 танков, 3 броневика, 47 орудий разных калибров, 10 миномётов, 25 пулемётов, 17 автомашин и 4 тягача. Танкисты части, которой командует тов. Черниенко, за несколько дней уничтожили 72 орудия и до 4.000 солдат и офицеров противника. Экипаж танка в составе тт. Богомолова, Пшенина и Берта уничтожил 2 немецких танка и свыше 100 гитлеровцев. Командир танка лейтенант Рожикин за последние несколько дней участвовал в трёх боях и уничтожил 2 немецких танка и 3 противотанковых пушки.

* * *

На одном из участков Калининского фронта наши части выбили немцев из населённого пункта Н. На поле боя остались сотни вражеских трупов. Уничтожено 5 немецких танков, 2 орудия, 3 тягача, 15 повозок с боеприпасами и 13 машины с пехотой противника. На другом участке наши танкисты во взаимодействии с пехотой уничтожили 2 немецких танка, 4 противотанковых орудия и 8 пулемётов. Немцы потеряли убитыми свыше 150 солдат и офицеров. Другая группа наших танкистов, действовавшая на том же участке, уничтожила 3 тяжёлых немецких танка, 2 противотанковых орудия и до 200 гитлеровцев.

* * *

Артиллерийская батарея младшего лейтенанта Лысенко уничтожила 7 немецких ДЗОТов, миномётную батарею и 8 пулемётов.

* * *

Группа наших разведчиков под командованием капитана Короткова совершила внезапный налёт на немецкий гарнизон в деревне Т. В ожесточённой схватке гарнизон был разгромлен. Противник потерял убитыми 40 солдат и двух офицеров. Нашими бойцами захвачены 3 пулемёта, винтовки, автоматы и другое вооружение.

* * *

Отряд витебских партизан под командованием тов. Ш. истребил 150 оккупантов, поджёг 3 немецких танка и 10 автомашин.

* * *

Пленный солдат 110 полка 112 немецкой пехотной дивизии Адольф Шульц рассказал: «Дорога Гомель — Брянск подвергается постоянным нападениям партизан. Они совершают налёты не только на мелкие транспорты и группы солдат, но и на крупные подразделения и колонны. В целях предосторожности военные власти ограничили железнодорожное движение. Поезда ходят только днём, но, несмотря на это, аварии и крушения не прекращаются. На всём протяжении пути по обеим сторонам дороги валяются разбитые паровозы и вагоны.

* * *

Бельгийский патриоты ведут борьбу против немецких оккупантов. В конце июня на станции Ледеберг взорвалось несколько бомб. Движение поездов было прекращено на несколько дней. В Граммоне произошёл взрыв в казарме эсэсовцев. В Брюсселе при отправке на Восточный фронт эшелона так называемых бельгийских «добровольцев» на вокзале взорвалась бомба. Имеются убитые и раненые.

* * *

Предприятия Наркомата миномётного вооружения с каждым днём увеличивают выпуск продукции. Завод, где директором тов. Полянцев, дал в июне месяце боеприпасов в два раза больше, чем в мае. На заводе, где директором тов. Раховский, 40 процентов рабочих-сдельщиков выполняют свыше двух норм в смену.

Вечернее сообщение 11 июля

В течение 11 июля наши войска вели ожесточённые бои с противником на подступах к Воронежу, в районе Кантемировка и на Лисичанском направлении.

На других участках фронта существенных изменений не произошло.

Нашими кораблями в Балтийском море потоплено 5 немецких транспортов общим водоизмещением в 46 тысяч тонн.

* * *

За 10 июля частями нашей авиации на различных участках фронта уничтожено или повреждено 89 немецких танков, 400 автомашин с войсками и грузами, подавлен огонь 3 батарей полевой артиллерии, взорвано три склада с боеприпасами, потоплены транспорт и сторожевой корабль, рассеяно и частью уничтожено до трёх батальонов пехоты противника.

* * *

На участке северо-западнее Воронежа наши войска вели упорные бои против немецко-фашистских войск. Танкисты, которыми командует тов. Задорожный, нанесли немцам ряд тяжёлых ударов. Они уничтожили 3 немецких танка, 32 орудия, 34 пулемёта, 31 миномёт и разгромили пехотный полк противника. В этом бою особенно умело действовал экипаж танка старшего политрука тов. Ракова, который уничтожил 4 тяжёлых орудия и до 200 гитлеровцев.

* * *

Танкисты части, где командиром майор Бойко, за два дня боевых действий уничтожили 3 немецких танка, 12 орудий, 34 повозки с боеприпасами и 860 солдат и офицеров противника.

* * *

На ряде участков Калининского фронта наши войска отражали атаки противника. Часть под командованием тов. Волынского стремительным ударом сломила сопротивление немцев и выбила их из одного населённого пункта. На поле боя остались сотни вражеских трупов. На другом участке миномётчики гвардейской части мощным залпом по наступающему противнику уничтожили до 150 гитлеровцев и 3 противотанковых орудия. Сменив позиции, бойцы-миномётчики снова открыли огонь и истребили до 200 солдат и офицеров противника и подбили 2 лёгких немецких танка.

* * *

Лётчик Борис Ковзан встретил в воздухе два немецких истребителя «Мессершмитт-109» и вступил с ними в бой. Плоскостью своей машины Ковзан таранил один немецкий самолёт. Другой истребитель противника не принял боя и скрылся. Это был третий успешный таран отважного сталинского сокола.

* * *

Снайперы подразделения тов. Васильева в течение дня истребили 86 немцев. Особенно отличился снайпер тов. Солдаткин, уничтоживший в этот день 10 гитлеровцев.

* * *

Зенитная батарея лейтенанта Шашкова (западнее Воронежа) в один день сбила 2 немецких самолёта.

* * *

В неотправленном письме, найденном у убитого немецкого фельдфебеля Вольфганга Брауна, говорится: «Два месяца мы находились в селе Вознесенском. Не подумай, что это был отдых. В России для нас нигде нет спокойного тыла. Здесь для немецкого солдата всюду фронт. В казарме — фронт, в частном доме — фронт, на вокзале и в поезде — тоже фронт... Всевозможные неприятные неожиданности отравляют нам жизнь. Представь — человек уходит на несколько часов из казармы и пропадает навеки. Так исчезли Герберт Никель, Роберт Мюллер, Гельмут Лангмайер. Взрослые и дети, мужчины и женщины ненавидят нас так, как только люди способны ненавидеть... Теперь я опять на фронте. Перед каждым завоёванным селом и на центральной его площади можно видеть наспех сооружённое кладбище со свежими могилами наших солдат. К сожалению, их очень много».

* * *

Ниже публикуются выдержки из акта о зверствах немецко-фашистских мерзавцев над пленными бойцами Красной Армии: «На опушке леса у высоты Н. найдено 20 трупов зверски замученных гитлеровцами красноармейцев и командиров Красной Армии. Тела бойцов Вахромеева Б.А., Борисова В.Ф., Каинова Ахмеда, Батемова А.В. и Лицова М.А. изуродованы, половые органы и голени выжжены. Тело лейтенанта, личность которого установить невозможно, изрезано ножами. Фамилии остальных замученных также установить но удалось». Акт подписали: техник-интендант второго ранга Иванов, бойцы тт. Монов, Кулев, Болтачев, Петухов и Митюков.

* * *

В гор. Франкфурт-на-Майне (Германия) суд приговорил к смертной казни немецкого инженера Генриха Масса и пять рабочих. Осуждённые обвинялись в организации диверсий на химических заводах «Адлерверке» и «Грисгейм-электрон».

[23; 26-27]